Любит создавать ощущение праздника из самых обычных вещей: какао с печеньем, торты на дни рождения, уютные вечера в группе. Легко обнимает, умеет успокаивать и признавать собственные ошибки.

Иногда действует сердцем раньше, чем разумом, из-за чего может случайно задеть болезненные темы. Несмотря на это, дети чувствуют её искренность и редко держат на неё обиду.

Черты характера:

• заботливая;
• эмоциональная;
• мягкая;
• искренняя;
• семейная;
• иногда импульсивная.

Отношение к Артёму:

Видит в Артёме ранимого, но сильного мальчика. Поддерживает его, помогает справляться с тревогой и всегда старается дать ощущение дома там, где его обычно не хватает.

<p>The post Воспитатель Валентина Сергеевна first appeared on Артёмка Клён.</p>

Спокойный, терпеливый и очень внимательный. Никогда не давит и не требует откровенности силой. Вместо готовых ответов помогает детям самостоятельно находить их внутри себя.

Любит книги, ценит творчество и умеет замечать в ребёнке то хорошее, что сам ребёнок ещё не видит. Именно он первым начинает серьёзно относиться к литературным попыткам Артёма и сохраняет его тетради.

Крайне серьёзно относится к безопасности воспитанников и никогда не оправдывает насилие со стороны взрослых.

Черты характера:

• терпеливый;
• наблюдательный;
• честный;
• надёжный;
• интеллектуальный;
• эмоционально устойчивый.

Отношение к Артёму:

Для Артёма становится одной из главных опор. Не заменяет родителей и не пытается это делать, но помогает мальчику постепенно перестать считать себя виноватым в чужой жестокости.

<p>The post Психотерапевт Иван Сергеевич first appeared on Артёмка Клён.</p>

Для Артёма Волк — один из самых важных взрослых в детском доме. Он умеет защищать не словами, а действиями: найти, привести домой, проследить, чтобы поел, выдал сухую одежду, поставил границы там, где ребёнок сам уже не справляется.

Волк может быть резким и даже пугающе прямым, но за этой суровостью стоит настоящая забота. Он не играет в доброго взрослого — он просто делает то, что должен делать взрослый рядом с детьми.

Коротко:
строгий, надёжный, защитный, прямой, заботливый, местами слишком жёсткий.

<p>The post Воспитатель Михаил first appeared on Артёмка Клён.</p>

2. Характер и травмы
Артём — глубоко травмированный, но не сломленный ребёнок. Он страдает от РПП (не чувствует голода), панических атак (воспринимает их как «кино» из прошлого) и гиперчувствительности к чужим намерениям («считывает» микродвижения, голос, запах). При этом он на редкость наблюдательный, рефлексивный и не по годам серьёзный: уже в 13 лет штудирует Аристотеля, пытаясь через этику понять, можно ли простить мать и где грань между виной и ответственностью взрослого. Он умеет быть опорой для младших (помогает Сене), но сам отчаянно ищет «надёжного взрослого». Его главный внутренний конфликт — вера в договор и неизбежное чувство, что любой взрослый всё равно предаст или исчезнет.

3. Способности и увлечения
Тёма — прирождённый писатель. Он исписывает тетради за тетрадями, придумывает миры и сказки, а позже печатает вслепую на ноутбуке (311 знаков в минуту). Он любит историю, русский и литературу, остальные предметы держит «на отлично» только ради времени на любимое. Читает Чехова, Бунина, Аристотеля, пользуется советами тёти Эммы (библиотекаря). При этом он не чужд и обычных детских радостей: дурачится в снегу с Никитой, спорит с воспитателем, мечтает увидеть мигалки у полицейской машины. Ему одновременно нужны тишина (наушники, капюшон) и живое, честное присутствие близкого человека рядом.

4. Отношения с людьми и развитие
В начале повести Артём замкнут, боится привязанности и врёт психологу («я сильный»). Постепенно, благодаря дяде Ване (терапевту), воспитателю Волку и волонтёру (позже — приёмному отцу) Мише, он учится признавать свои чувства — злость, обиду, страх, любовь. Особенно важна для него дружба с Денисом (братик по детдому) и позже — с Никитой. Его путь — от молчания и побегов к попытке говорить честно, от ненависти к матери к пониманию (хотя и без прощения), от одиночества к тому, чтобы стать «Артёмом Михайловичем» в Москве. Он не становится «здоровым» и счастливым в классическом смысле, но учится жить настоящим и быть собой — не тем, кого жалеют, а тем, кто может просто быть рядом.

<p>The post Артём first appeared on Артёмка Клён.</p>

Для Артёма этот дом давно стал своим. Здесь он вырос, нашёл друзей, научился доверять людям и встретил взрослых, которые остались рядом тогда, когда другие исчезли. Поэтому он вспоминает это место с теплом и благодарностью.

Но не стоит обманываться внешним спокойствием.

Большинство ребят здесь оказались не случайно. За каждым стоит своя история: потеря семьи, насилие, предательство, зависимость взрослых, тяжёлые болезни или другие события, которые ребёнок не должен переживать в одиночку.

Поэтому детский дом живёт по своим правилам. Здесь быстро чувствуют ложь, не любят жалость и редко прощают сознательную жестокость. Человек, который сам прошёл через боль, обычно понимает окружающих гораздо быстрее. А тот, кто оказался здесь случайно и не пытается понять чужой опыт, рискует обидеть кого-то даже не замечая этого.

Но жизнь здесь не состоит только из тяжёлых историй.

По утрам ребята идут в школу, делают уроки, спорят из-за очереди в душ, смотрят фильмы, играют в настольные игры, ездят на соревнования и празднуют дни рождения. Кто-то мечтает стать программистом, кто-то врачом, кто-то писателем или спортсменом.

Со стороны такая жизнь может показаться самой обычной. Во многом так и есть. Детский дом — это не только место, где ребёнок оказался после трудных событий. Это ещё и место, где он продолжает расти, учиться, дружить, строить планы и постепенно готовиться к самостоятельной жизни.

В то же время именно здесь часто рождается настоящая дружба. Такая, которая строится не на общих интересах, а на взаимном понимании того, через что пришлось пройти друг другу.

Поэтому многие выпускники вспоминают детский дом по-разному. Кто-то прежде всего помнит трудности, кто-то — друзей, воспитателей и смешные истории. Но почти все соглашаются в одном: это место оставляет след на всю жизнь. Не потому что здесь было легко или сложно, а потому что именно здесь проходила важная часть детства.

<p>The post Детский дом first appeared on Артёмка Клён.</p>

Это не история с выстроенным сюжетом и аккуратными поворотами.

Здесь нет задачи понравиться, утешить или объяснить всё до конца.
Многое останется недосказанным — не потому, что я не знаю ответа, а потому, что его нет.

Этот текст собирался из кусков жизни.

Здесь есть ошибки, резкость, местами — перегибы. Я их вижу.
Но оставляю. Потому что это тоже часть правды.

Мне было важно не написать «хорошо»,
а написать честно.

Если вы ищете лёгкую историю — её здесь нет.
Если готовы просто побыть рядом и посмотреть — тогда, возможно, вам сюда.

Это не книга о травме.
И не попытка доказать, что всё было не зря.

Это попытка сохранить себя в тексте.
И, может быть, понять — кто я.

Тёма.

<p>The post Повесть «Тёмка» first appeared on Артёмка Клён.</p>

Ребята жили недалеко от школы, но сегодня вышли позже обычного. За порогом стояла полярная ночь. По улицам Архангельска оживлённо двигались люди, в плотном потоке шумели моторы машин.

Артём держался за руку друга, шаркая ногами. Он сжимался в куртке и пытался успеть за Васей.

Они подошли к невысокому чёрному забору, за которым возвышалось бежево-желтоватое здание с белыми вставками на фасаде. На козырьке крыльца читалась надпись: «Средняя школа № 9».

— Кстати, а чего тётя Лена воспитателю звонила? — старший вглядывался в проходящих мимо ребят. — Натворил чего?

— Не знаю… ничего я не вытворял… — вяло ответил Артём. — Может, пойдём? Холодно.

— Ладно, иди, — Вася отпустил его руку и кинул вдогонку: — У тебя сегодня сколько уроков?

— Пять!

Артём, потряхивая рюкзак, подбежал к серой двери. С силой пытаясь её открыть, он то сгибался, то выпрямлялся. Не победив, опустил руки и пнул дверь ногой.

— Пф-ф… — подошедший Вася потянул ручку на себя. — Заходите, мадам!

Он усмехнулся, пропуская мальчишку, и провёл Артёма в школьную раздевалку. В окнах свет от фонарей тускло освещал разве что рамы.

— Как надоела эта ночь… когда она уже закончится?

— Да уже светлеет, — переобуваясь, ответил Вася и кивнул на окно. — Уже не так темно.

— Вырасту — буду жить на юге! — недовольно проворчал Артём.

— Да чего ты бесишься? Месяц ночи — и сразу нытьё, — буркнул Вася и вышел из раздевалки.

Артём, зевая, повесил куртку и пошёл на занятия.

Урок литературы был последним. Его вела классный руководитель Артёма — пожилая Елена Константиновна, заслуженный учитель, не обделённая искренней любовью учеников. В жизни мальчика она принимала самое непосредственное участие, занимаясь с ним отдельно и бесплатно.

После урока учительница попросила Артёма задержаться. Он собрал рюкзак и, когда в классе никого не осталось, подошёл к ней.

— Тёма, — она приподняла и тут же опустила ладони, будто успокаивая, — я договорилась с лицеем. Тебя ждут на экзамен.

Артём округлил глаза, потом сдвинул брови и сказал:

— Я не хочу туда… вы же знаете.

— Малыш, — она мягко покачала головой, — это твоё будущее. Ты ещё юн и не понимаешь.

Артём дёрнул плечом, будто пытаясь сбросить невидимую тяжесть.

— Тёма, ты меня слушаешь? — голос Елены Константиновны вернул его обратно.

Он поднял глаза, кивнул, выслушал её до конца и молча двинулся к выходу.

— За воспитателя не переживай, — услышал он вслед. — Я его предупредила.

Когда он вышел из школы, на улице уже было светло. Артём опустил голову и пошёл к калитке, не замечая других ребят. Вдоль забора школы тянулись ряды машин.

Во дворе ближайшего дома он впервые поднял глаза и заметил Лейлу — одноклассницу, которую прежде почти не замечал.

Свернув на детскую площадку, Артём сел на скамейку и достал из рюкзака «Капитанскую дочку». Читал, пока Гринёв знакомился с Машей, но тут вязкий скрип качелей отвлёк его. Он повернул голову.

Там сидела Лейла, легко раскачиваясь.

Её каштановые волосы то развевались на ветру, то оседали на белом пальто. Она плавно раскачивалась, выпрямляя ноги и прикрывая глаза.

Артём медленно выпрямил спину и замер, не отводя взгляда. Лейла, продолжая качаться, вдруг посмотрела на него. Мальчик вспыхнул, а она легко и растерянно улыбнулась.

Почти сразу они отвели взгляды друг от друга.

— Долго ждёшь? — спросил Вася, выпуская пар и пытаясь застегнуть куртку.

Артём испуганно вскинул на него глаза, мельком покосившись на Лейлу.

Вася, дёргая застёжку, молча наблюдал за младшим.

— У-у, — протянул он, — а кто у нас тут втюрился?

Артём быстро собрался и встал. Обтёр ладони и ухватился за руку.

— Да ты чего? — Вася смущённо улыбнулся.

— Чего докопался? — Артём перевёл взгляд с Лейлы на Васю.

— Чего это ты сам взялся? — Вася усмехнулся, показывая на их сцепленные руки.

— Да, блин… — он отдёрнул руку и пошёл вперёд.

Мальчики уже подходили к детскому дому, когда Вася рванул брата назад — мимо, в сантиметре, пронеслась машина.

— Ты смотри куда прёшь! — заорал он, прижимая трясущегося Артёма.

— Прости, — выдохнул тот испуганно.

Вася ничего не ответил, только крепче сжал его руку и уже не отпускал.

Дальше шли молча. Навстречу попались трое подростков — они уставились на ребят и засмеялись. Артём спрятал глаза и уставился себе под ноги, оставляя на снегу неровную линию следов.

— Тебе не обидно от них? — спросил он Васю.

— Вообще плевать! — ответил тот, не оглядываясь, и, поджав губу, перешёл перекрёсток. Потом остановился, присел напротив мальчика и поправил ему шапку, которая сползла на лоб.

— Тём, ты нормальный, понял? Просто у тебя много братиков, которые тебя любят, — Вася улыбнулся. — У них такого нет.

Артём шмыгнул носом и кивнул.

Когда ребята пришли домой, их встретили у входа. Артём перекинулся парой фраз со взрослыми, и его попросили зайти к воспитателю.

Мальчик стянул куртку, переобулся и зашёл в свою комнату, которую делил с Никитой. Пока переодевался в домашнее, слушал, как Никита заучивал письмо Онегина Татьяне.

Артём уже стянул одну штанину и замер, когда Никита читал: «…в вас искру нежности заметя, я ей поверить не посмел…».

Тот перевернулся и взглянул на него. Артём дёрнулся, пытаясь поскорее освободиться от второй штанины, и грохнулся на пол. Звонкий смех раскатился по комнате.

Он, весь красный, нацепил домашние штаны и майку и вышел в коридор.

Другие ребята из группы, вернувшиеся с учёбы, ходили по коридору, пока он медленно шёл к комнате воспитателя. Наконец знакомая дверь закрылась за спиной — и шумное шуршание курток, и будничный гам мальчишек остались снаружи.

— Дядя Миша, вы звали? — всё ещё красным спросил Артём.

Воспитатель сидел за письменным столом, опираясь на руку, и заполнял какие-то бумаги. Увидев Артёма, он махнул ладонью на диван, но сам продолжил считать на калькуляторе и вписывать цифры, тяжело выдыхая.

Артём достал телефон и открыл «ВКонтакте». Бегло просмотрел новые сообщения, закатил глаза и убрал смартфон.

— Знаешь, зачем позвал? — мужчина развернулся к Артёму.

— Лицей? — он посмотрел на воспитателя, не поднимая головы.

— Мне Лена говорит, ты там упёрся рогом, — Михаил встал с кресла и подсел рядом с мальчиком. — Что случилось?

— Я не хочу туда, — сказал Артём, глядя на мужчину влажными глазами.

Он отвернулся к окну. Солнце пробивалось жёлтым пятном сквозь серые облака. По обе стороны от него, на расстоянии, тянулись бледные дуги радуги.

Михаил вздохнул и, повернув ладонью подбородок Артёма к себе, продолжил:

— Думаешь, я тебе зла желаю?

— Нет… но как же Вася? Никита? — слёзы упали на руку воспитателя. — Опять все доставать будут.

— Давай просто подумаем, — воспитатель улыбнулся, глядя ему в глаза. — Лицей находится в двух кварталах от школы, так?

— Да, — всхлипывая, ответил Артём.

— Ты любишь читать, — мужчина загибал пальцы, — сочиняешь, пишешь рассказы. И тебе всё это нравится, так?

Артём кивнул.

— Ты хочешь стать журналистом или писателем?

— Не знаю… — Артём отвёл взгляд и начал водить пальцем по сиденью.

— Послушай, ничего страшного там не будет, — Михаил показал ему экран телефона. — Литературный уклон, встречи с писателями, филологами…

Артём принялся рассматривать электронный проспект лицея, почёсывая лоб.

— Меня не примут, — Артём посмотрел на него. — Бред.

— А ты бы хотел, чтобы приняли?

— Ну… — мальчик пожал плечами.

— Давай так, — Михаил убрал телефон и поднялся. — Я узнаю, что нужно, чтобы точно поступить. А ты постараешься. Идёт?

Артём ничего не ответил — только улыбнулся и пошёл к выходу.

Воспитатель проводил его взглядом и снова сел за стол.

Следующие две недели пролетели довольно быстро. На очередном уроке Артём долго всматривался в спину Лейлы, сидящей впереди. Он потирал ладонью столешницу, когда до него донёсся сердитый голос учителя.

— Клён!

Артём вскинул голову и поймал на себе недовольный взгляд учителя.

— Расскажи нам, что ты понял?

— Простите, — Артём отвёл взгляд к окну, — голова очень болит…

— Два! — отрезал учитель. — И после урока пойдёшь со мной.

Артём поднял голову:
— Я не специально. Честно.

Он, осунувшись, откинулся на спинку стула и опустил голову.

Когда прозвенел звонок, Артём пристроился за выходящими одноклассниками, но учитель заметил его и подозвал к себе.

— Слушай, — он показал на экран с двойкой, — это не про тебя. Сидишь, пялишься на Смирнову, никого не слушаешь.

— Простите… — начал Артём.

— Оставь это при себе, — учитель хлопнул ладонью по столу. — Ваши отношения не должны мешать занятиям. Понятно?

Артём кивнул. Учитель поднялся и отвёл мальчика к классному руководителю. Коротко рассказал о поведении ученика и оставил их.

— Да-а… — приспустив очки, протянула Елена Константиновна и легко улыбнулась. — Влюбился?

Артём стоял, теребя лямку рюкзака, и ничего не отвечал. Елена Константиновна вздохнула и начала что-то печатать на клавиатуре. Мальчик робко взглянул на монитор, потом на учительницу.

— Так, значит, смотри, — она показала на план рассадки учеников. — Будешь сидеть за первой партой. А чтобы не отвлекался, её посажу на третью — за тобой.

— Да не надо! — попросил Артём, слегка приподнимая грудь. — Я не буду больше.

— Тём, ты сейчас по истории просядешь, — учительница перетаскивала значок Смирновой мышкой и случайно посадила её рядом с мальчиком. — Да что такое…

— Судьба… — пробубнил он. — Ну правда, Елена Константиновна!

Он проследил, как она установила новую рассадку и нажала кнопку «Сохранить».

— Слушай, — она повернулась к нему, — ты же не уговоришь учителя поставить тебе пять. А деньги на дополнительные занятия откуда возьмёшь?

— Детдом оплатит, — ответил он с дрожью в голосе, не поднимая головы. — Чего такого-то?

— Ладно, хватит.

Учительница начала что-то искать в стопке бумаг. Артём, облокотившись на доску, смотрел в окно. В школьных коридорах уже было тихо; из звуков — только шуршание бумаги и тиканье часов.

— Вот, держи, — женщина протянула ему красную полупрозрачную папку. — Задания. Нужно подготовить и до конца мая сдать.

— Меня не примут туда, — усмехнулся Артём, увидев логотип лицея.

— Тебя примут, — спокойно сказала она. — Просто подготовься, напиши хорошие рассказы. — Учительница ткнула пальцем в папку. — Здесь всё написано. Ничего особенного.

Артём, ничего не ответив, убрал папку в рюкзак и, скупо попрощавшись, убежал домой.

В субботу он сидел за тетрадкой.

— Ты задолбал уже торчать тут, — сказал Вася, заходя в комнату. — Пошли кино посмотрим?

Артём быстро закрыл текст и, уставившись на старшего, сказал:

— Мне в лицей нужно готовиться.

— Ну да, поэтому стихи строчишь, да? — усмехнулся Вася и взъерошил ему волосы.

Мальчик пробубнил что-то невнятное и спрятал тетрадку в выдвижной ящик стола. Артём толкнул Васю к выходу.
— Пошли смотреть кино!

В игровой комнате сидели четверо: воспитатель, Вася, Никита и Артём.

Воспитатель с Васей смеялись над сценами фильма про какую-то невесту, которая бегала от жениха. Никита с Артёмом перекидывались в карты.

— Фига там бриллиант! — с округлившимися глазами воскликнул Вася.

На экране актёр, встав на одно колено, держал перед девушкой бархатную коробочку с кольцом и большим камнем.

— Ну, девушки любят брюлики, — усмехнулся Михаил.

Артём всматривался в экран, пока Никита мешал колоду. Когда девушка прыгнула к жениху и обняла его, мальчик сглотнул.

— Бери, — нетерпеливо сказал Никита.

Артём провёл ладонями по толстовке и взял карты.

В этот вечер все легли поздно. Артём ещё с полчаса ворочался, прежде чем уснуть.

Когда заканчивался май, наступила пора итоговых оценок. Артём получил табель со всеми пятёрками. Чтобы отпраздновать окончание учебного года, воспитатель отвёл всю группу в местную бургерную.

Пока старшие ребята помогали Михаилу с подносами, младшие заняли места. Артём сел у окна и уставился в плакат. Там предлагалась подработка для школьников и студентов.

— Думаешь, — спросил Артём Никиту, кивнув на плакат, — меня бы взяли?

— Ну да, — тот пожал плечами. — Тут вон Димка, — он показал на молодого парня в форме заведения, — работает. А ему тоже четырнадцать.

— А сколько кольца вообще стоят? — спросил Артём.

— А тебе зачем? — ехидно улыбнувшись, Никита мягко ткнул его кулаком в плечо. — Лейле своей, да?

— Да просто интересно, — ответил Артём, поспешно отводя взгляд.

— Ну не знаю, — Никита пожал плечами. — Можно в «Титан Арену» сходить посмотреть, хочешь?

— Угу… — кивнул Артём, глядя на подходящих с подносами.

После обеда ребята разбежались кто-куда, но Никита и Артём остались с воспитателем.

— Дядя Миша, а можем в «Титан Арену» заехать? — робко спросил Артём.

— Ну, в целом, — воспитатель посмотрел на часы, — можем. А зачем?

— Он кольцо хочет купить своей Лейле, — хитро улыбнувшись, сказал Никита.

— Какое кольцо? — придерживая дверь, спросил воспитатель. — Не рано ли ты о девушках думаешь?

— Не рано! — бросил Артём, раздувая ноздри, и прошёл через дверь.

— Ой, да ради бога, — ответил мужчина, следуя за мальчишками к машине.

Солнце пекло как никогда. Ребята забрались в старенькую «Шкоду» на заднее сиденье. Никита приоткрыл окно и глубоко задышал.

— Да понял я, — проворчал воспитатель, включая кондиционер. — Тёма, а деньги-то на него где возьмёшь?

— Вот здесь, — Артём ткнул в стекло. — Тут можно и школьникам.

— К-хм… ла-адно, — протянул тот и завёл машину.

Машина заехала на парковку торгового центра. Воспитатель, отпуская мальчишек, сказал:
— Чтобы в девять уже дома были, понятно?
— Да, хозяин! — изображая реверанс, язвил Никита.
— Уши оторву! — смеялся воспитатель, глядя на махающих мальчишек.

Оказавшись в месте, где собираются все подростки, ребята поздоровались со знакомыми. Наспех отказавшись от совместной прогулки, Никита поплёлся вслед за тянущим его Артёмом.

Даже на первом этаже было полно ювелирных магазинов. Мальчишки зашли в самый ближайший. Яркий голубоватый свет падал на витрины с украшениями. Женщина в чёрном приталенном блейзере небрежно окинула молодых посетителей взглядом и не стала подходить.

— Ско-о-олько? — воскликнул Никита. — Миллион рублей! Ты прикинь, сколько мармеладок можно купить?

— Чё так дорого-то всё… — не обращая внимания на его смех, бросил Артём.

Через какое-то время он не выдержал и, оглянувшись, нашёл консультанта.

— Слушайте, а у вас есть кольца с бриллиантами? — спросил он, слегка покачиваясь вперёд-назад.

— Сколько душе угодно, — женщина чуть наклонилась вперёд. — Бюджет?

— Ага! — улыбаясь, ответил Артём.

— Что «ага»? — она приподняла брови. — Какой бюджет?

Артём быстро оглянулся и подозвал Никиту.

— Чё такое «бюджет»? — прошептал он ему на ухо. — Типа дешёвое?

Раскатистый смех заполнил павильон. Никита согнулся пополам, трясясь от хохота и держась за живот.

Артём, краснея, пихнул Никиту в плечо:
— Хватит ржать!

Никита выпрямился, вытирая глаза, и переглянулся с консультанткой:

— Ему нужно кольцо с бриллиантом. Просто скажите, какое можно купить.

— Так я и спрашиваю, какой бюджет?

— Да откуда… — Никита посмотрел на Артёма, который начал посмеиваться. — Короче, такое, на которое можно заработать за каникулы.

Женщина нахмурилась, расправила плечи и направилась к витрине у противоположного выхода.

— Здесь посмотрите, — она постучала по витрине и, заметив взрослого мужчину в костюме, быстро направилась к нему.

Эти кольца были заметно тоньше, как и камни на них.

Артём достал из рюкзака тетрадку и записал ценники. Так они прошлись по трём ювелирным магазинам и поднялись на четвёртый этаж.

Найдя подходящие сеансы, Никита побежал к кассам.

— Здравствуйте, а вот нас двое из детского дома, — он показал на Артёма. — Можно нам бесплатно на мультик?

Кассирша жестом попросила подождать, выключила микрофон и что-то крикнула в проход за спиной. Подошедшая женщина выслушала её и, посмотрев на мальчишек, кивнула.

— Можно. В третий зал заходите, — сказала кассирша и сняла белую трубку телефона.

Ребята быстро прошли в почти пустой зал и, усевшись туда, куда показал охранник, стали ждать. Через пару минут им принесли по большому ведёрку попкорна.

Спустя пару недель Артём объявил Никите свой план: должно получиться купить кольцо. Оставалось получить разрешение от детского дома на работу.

Рано утром Артём зашёл к воспитателю.

— Дядя Миша! Подпишите разрешение, пожалуйста!

Воспитатель взял документ, который мальчику выдали в бургерной, и внимательно вчитался.

— Так, слушай, — он отложил листок в сторону. — Присядь.

Артём сел на диван рядом. Воспитатель какое-то время молча смотрел на него, потом сказал:

— Я не против всей этой истории, — он помахал листком, — но только если ты сдашь экзамен.

— Нечестно! — Артём вскочил и встал напротив. — Я всё написал! Я вам сразу говорил, что меня не примут!

Он сбился, выдохнул и продолжил:

— А теперь я не могу работать, потому что я был прав?

Артём топнул, сжал кулаки и выбежал из комнаты, на ходу бросив растерянным Васе с Никитой:

— Отстаньте! — И тут же хлопнул входной дверью.

Скоро должен был быть экзамен. Елена Константиновна шла впереди с Михаилом, Артём с Васей — за ними.

— Я специально провалю, — тихо сказал Артём.

— Да успокойся ты, — Вася прижал его к себе за плечо. — Это же правда круто.

— То, что меня шантажируют? — на последнем слове он почти сорвался.

Михаил остановился. Выдохнул и перевёл взгляд на учительницу.

— Так, знаешь что? — он достал из сумки документ и протянул Артёму. — Держи. Можешь идти куда хочешь.

— Миш! — нервно остановила его Елена Константиновна. — Мальчики, ну в самом деле…

Артём взял листок и, даже не читая, разорвал его на части. Потом молча пошёл вперёд.

— Ты дурак? — Вася догнал его. — А как же подработка?

— Ты цены знаешь? — всхлипывая, ответил Артём. — Из-за этих двух недель я уже не заработаю на него!

— С фига ли нет? — удивился Вася.

— Мне только четыре часа в день можно работать! — выпалил Артём, резко разворачиваясь к нему.

Он рванул вперёд и через минуту уже стоял у здания лицея. Отдышался и зашёл внутрь.

Находясь в раздевалке, он услышал разговор двух женщин.

— Сегодня ещё одного из детдома ждём, — сказала одна со смешком.

— Вот и замечательно, — ни капли не пытаясь говорить тише, ответила вторая. — Мы же хороший лицей, всем даём шансы.

— Да опять пришлют не пойми кого, — с явной горечью сказала первая. — Мне вообще непонятно, детей только мучают.

— Слушай, ну тебе-то какая разница? — отозвалась вторая. — Это нам потом отчёты заполнять.

— А мне по нему отчитываться, — раздался сухой хлопок, будто ладонью по столу. — Ты построже сегодня с ним, ладно?

— Маша, ты меня знаешь.

Артём слушал, не шевелясь. Дождался тишины, вышел — и упёрся в воспитателя.

— Уйдите. Или провалю специально. Понятно?

И прошёл мимо, даже не взглянув.

— Ладно. Удачи тебе, — сказал тот ему вслед.

Экзаменационная комиссия находилась в актовом зале. Участников вызывали по фамилии. Когда назвали Артёма, он вошёл, не глядя по сторонам.

Длинный стол был составлен из нескольких обычных парт; одна стояла напротив комиссии. Мальчика сразу попросили сесть. На парте лежала стопка белых листов и несколько шариковых ручек.

— Итак, Артём Клён… — начала женщина. — Представлены пять рассказов.

— Почему пять? — с округлившимися глазами спросила Елизавета Ашотовна, как следовало из таблички перед ней.

— Каждый написан в разной манере, — ответил Артём. — От первого лица, от второго, от третьего. Поток сознания и эпистолярная форма.

Затем его спрашивали о каждом из рассказов по отдельности. Артём отвечал уверенно, практически без пауз.

— Хорошо, — продолжила Елизавета Ашотовна. — Теперь продемонстрируйте, что эти тексты написаны именно вами.

— Хорошо, — он потрепал манжет толстовки. — Пересказать?

— Нет. Возьмите лист и напишите продолжение. Можете начать с любого места.

Определившись с рассказом, комиссия дала ему время. Артём взял ручку и начал писать. Несколько раз останавливался, встряхивал кисть и продолжал.

— Пять минут, — предупредили его.

Он ускорился. Через минуту уже перечитывал три исписанных листа, быстро расставляя запятые.

— Готово, — Артём положил ручку на стол. — Даже два варианта сделал.

— Зачем два? — язвительно спросила Елизавета Ашотовна.

— Потому что успел, — Артём пожал плечами и передал листы.

— Хорошо. Можете быть свободны, — сказала она, махнув рукой.

На улице он сразу заметил Елену Константиновну — она стояла у крыльца и смотрела на дверь. Артём рванул к ней, на ходу поправляя шапку.

— А где Вася?

— Бедокур ты мой, — улыбаясь, она прижала его к себе. — Анкету твою пошли подписывать.

По дороге к бургерной Артём рассказал, как всё прошло. Не жаловался — только сказал, что по-прежнему не хочет там учиться.

Из-за угла выскочил Вася:

— Ну как? — налетел он. — А мы тебя устроили, я с тобой буду работать!

За ним неторопливо шёл воспитатель.

Артём поделился и с ним своими ощущениями. Потом он с Михаилом и Васей отправился домой.

В середине августа воспитатель сообщил, что Артём поступил в лицей почти с высшим баллом. Одну запятую он пропустил — за это сняли балл.

— Мдя-я… — протянул Артём. — Минус балл. Ну да, без родителей…

— Да прекращай, — Михаил обнял его. — Это же невероятно круто! Ты единственный с таким результатом, понимаешь?

Артём постоял молча, глядя ему в глаза.

— Знаете, спасибо, что заставили пойти.

Михаил замер, всматриваясь в его лицо, потом тихо сказал:

— Прости, что так получилось.

— Да ладно! — Артём улыбнулся. — Скоро зарплата, и уже хватит на колечко.

Михаил ничего не ответил — только потрепал его по волосам.

Увольняясь, Артём получил расчётный лист. Денег хватало на кольцо. Закончив все дела и забрав наличные, он вышел из бургерной. На парковке его ждал воспитатель — вместе они поехали в магазин.

Артём радостно вбежал в ювелирный и попросил кольцо. Ему сказали, что такого уже давно нет, а за эту сумму с бриллиантом ничего не купить. Он попытался уговорить сделать скидку на самое дешёвое — отказали. Заодно заметили, что мало иметь деньги, нужно ещё знать размер.

Артём прошёлся и по соседним ювелирным магазинам. Цены выросли и там.

В детдоме Артём сразу прошёл к воспитателю и всё рассказал.

— Так, а чего именно кольцо-то? — спросил Михаил.

Артём затоптался на месте, краснея:

— Ну… красиво же? Типа, так же делают? Когда нравятся девочки?

— Нет, не так… — Михаил посмотрел на него, широко раскрыв глаза. — Так делают взрослые, когда делают предложение. Ведут в ЗАГС, создают семью. Понимаешь?

Проговорили почти час. Артём так вымотался за этот день, что, добравшись до кровати, отключился мгновенно.

На следующий день они поехали на цветочную базу. Артём зашёл в павильон и, быстро пройдя между рядами, выбрал нежно-алые розы. Самые дорогие.

— Сколько вам?

— А на сколько хватит? — Артём достал все деньги и положил их перед терминалом.

Хватило на девяносто три цветка. В павильоне столько не оказалось — их отправили на ближайший склад.

Когда букет уложили на заднее сиденье, Артём придерживал его руками.

— Ты очумел? — Михаил, развернувшись, смотрел на гору цветов. — Это сколько тут?

— Много, — звонко смеялся Артём.

— Ой, балбес… — пробормотал Михаил, включая двигатель. — Куда везти-то? Только не говори, что к нам.

Артём, смеясь, сказал, где, как он думает, сейчас Лейла.

— Думает он… — проворчал Михаил.

Машина заехала во двор. Артём вдруг пискнул и показал рукой:

— Вон!

Лейла сидела на качелях.

Артём вышел из машины и взял цветы в охапку.

— Чёрт… колются, — прошипел он, глядя на смеющегося Михаила.

Он шёл медленно, стараясь держать букет, но это не помогало — розы падали на землю. Он двигался дальше, оставляя за собой дорожку из цветов.

Лейла заметила его не сразу. Увидев, приподнялась с качелей.

Когда он дошёл до неё, у него осталось всего семь роз. Руки были в царапинах. Он всё ещё смеялся.

Словно подражая рыцарю, Артём встал на одно колено и протянул ей цветы.

— Ты очень красивая, — сказал он полушёпотом. Получилось громко.

У меня есть наставник, которым я очень дорожу.
Я редко говорю об этом вслух — не из неблагодарности, а из осторожности: иногда лишний жест важнее слов.

Этот рассказ — попытка быть внимательным.
К языку, к ритму, к паузам, к связям между фразами.
К прямой и авторской речи.
К тому, что остаётся между строк.

В предыдущих текстах мне на это указывали — подробно, вдумчиво, без спешки.
Здесь я старался услышать и учесть.

Пусть этот рассказ будет моим «спасибо».

<p>The post Получилось громко first appeared on Артёмка Клён.</p>

Нахмурившись и нелепо сдвинув брови, он изо всех сил пытался выглядеть грозным. Детское телосложение делало эту попытку ещё смешнее — особенно для остальных ребят.

Запыхавшись, он то срывался вперёд, обгоняя всех метров на двести, то внезапно останавливался позади кого-нибудь из мальчишек и подталкивал его идти быстрее. Звонкий смех разливался по узкой лесной тропинке, ведущей к забытому озеру.

Мальчики редко ходили именно туда. Озеро давно заросло тростником и сорняками, но, пожалуй, именно поэтому оно и манило: в этом месте было не столько страшно, сколько любопытно.

Толкая податливого Артёма вперёд, он был твёрдо уверен: только благодаря его силище тот не падает и вообще умудряется идти быстрее. Внешне Артём ничем не выглядел старше его самого. Местный дяденька-художник однажды прозвал Артёма курносым дьяволёнком — просто потому, что тот не мог усидеть на месте и двух секунд. Но бедный творец не сдавался и всё равно продолжал рисовать.

— Ну давай уже сам иди! — выдохнул Арсений, окончательно остановившись.

— Блин, ребята… — начал Миша, самый взрослый из всех. — Я буду скучать.

Артём шёл впереди, шаркая ногами по старому, раскалённому асфальту и пихая перед собой мелкие камешки. Он не поднимал голову — знал, что сейчас в глазах у него слишком много лишнего.

— Может, получится приехать? — он уцепился за эту мысль, как за последний спасательный круг, и сам же произнёс её вслух.

Он всё-таки поднял голову, пытаясь поймать взгляд на матовой коже, усыпанной веснушками. Солнечный свет пробивался сквозь мелкие зелёные листья берёзы и то и дело бил прямо в глаза — Артём прикрывался рукой. Воздух был густой и нагретый — такой, что казалось, будто на тебя надели мокрую футболку, и от этого ещё сильнее хотелось прохлады озёрной воды.

— Ты же не навсегда нас бросаешь? — бросил Арсений, цепляясь за влажную ладонь Артёма.

— Ребят, ну вы же знаете! — Миша выдохнул это с тёплой грустью. — Но если вам дадут телефоны — я буду звонить!

— Ты мне можешь звонить, не забывай, — наконец подал голос Коля, помахав телефоном перед Мишей.

Всю дорогу он не мог отогнать мысль, что теперь становится самым старшим в группе. И всего-то в пятнадцать лет, — думал он, вспоминая, как ещё семь лет назад рядом были «братики» и по шестнадцать, и даже по семнадцать.

— Ну вот! Значит, будем созваниваться! — голос Миши подрагивал, но лицо светилось радостью.

— Пришлёшь мне тортик из этой… — Сеня поднял взгляд на Артёма, ища помощи. — Как её?

— Эмираты, — сказал Тёма, забыв полное название страны, куда забирали Мишу.

— Да на таком расстоянии, — Колька внезапно разразился смехом, — к тебе уже желе прилетит!

Вдруг Арсений, истерично соскальзывая с мокрой руки Артёма, попытался ухватиться за него ещё как-нибудь. Его писк испугал Тёму: он резко дёрнул руку в тот самый момент, когда Сеня решил взобраться на него. В итоге оба свалились с края дороги прямо в прохладную землю.

— Там змея! — Сеня смотрел в зелёные, широко раскрытые глаза Тёмы. — Больно?

— Не-а, — ответил Тёма, часто выдыхая, будто после пробежки. — Встанешь?

— Вы чего, блин, творите?

Коля навис над ними, как большой тролль. Солнечный свет вокруг его силуэта не позволял разглядеть лица.

Артём, повеселев от прохлады пушистой земли, прикрыл глаза. Улыбка сама расползалась по лицу.

В лесу то и дело слышались потрескивания и шелест листьев, и Сене мерещилось, будто там ходят опасные разбойники, которые непременно хотят его забрать. С нарастающим писком он, соскальзывая с Артёма, попытался подняться.

— Щекотно, блин! — Тёма уже не сдерживал смеха, когда Коля снял с него мальчика.

— Дурдом в детдоме! — повторял он расхожую фразу. Никто не знал, кто её придумал, но возмущались так все.

Коля вытаскивал мальчишек за руки, а позади стоял Миша — улыбался белыми зубами и держал телефон, снимая своих братишек.

— Чего это? — Артём заметил съёмку и отряхнул мокрые ноги от листвы.

— Буду вспоминать! — Мишка убрал телефон. — Особенно тебя.

Он вдруг напрыгнул на Артёма с такой силой, что, если бы не Коля, их полёт мог бы получиться ещё фееричнее предыдущего.

Миша всегда любил маленького Артёма. Разница всего в три года, но Артём всегда прислушивался к нему и позволял помогать себе во всём. Забота эта была неровной, непостоянной — но Артём ценил её. И в свои шестнадцать лет он совсем не хотел улетать в какую-то новую семью.

Вообще всё происходящее казалось ребятам странным. Раньше они никогда не слышали, чтобы усыновляли взрослых. Обычно забирали самых маленьких.

— А ты будешь? — Миша отстранился от Тёмы и заглянул в мокрые изумрудинки вместо глаз. — Ты чего?

Артём только крепче прижался к Мише, сам удивляясь, как быстро меняется его настроение. Сейчас, стоя рядом с братишкой, он чувствовал себя странно — будто что-то тяжёлое поставили в микроволновку: снаружи тихо, а внутри всё гудит.

— Не, это идиотское решение! — Коля отошёл от ребят. — Ни фига мы не отдохнём!

Он развернулся, оглядывая всех троих.

Арсений растерянно переводил взгляд с Артёма на Колю, безмолвно спрашивая: чего такого-то?

Чёрные волосы Тёмы вздрагивали, будто от ветра, — но это была дрожь от плеча Миши.

Зной уже бил мальчишек по голове — или это тяжёлые чувства переживались так горячо. Отпуская друг друга, они почти одновременно вытерли слёзы, и эта синхронность рассмешила Колю: Артём посмотрел на Арсения, а Миша — на Колю.

— Чего идиотского-то? — ребята догнали Колю. — Завидуешь? — сказал Миша, поравнявшись с ним.

— Кому?

Миша остановился как вкопанный — так, что Тёма с Сеней влетели ему в спину. Он лишь слегка шатнулся.

— Совсем больной? Я вообще-то про эту прогулку.

А прогулка не была спонтанной. В группе это давно стало чем-то вроде традиции — ходить сюда и дурачиться. Прыгать с тарзанки, которую когда-то сделал какой-то Петя. Мальчик, которого уже никто из них не помнил — бывший, когда-то давно, в их группе.

Ходила история, что это место магическое. Если привести уходящего к озеру, то скоро и кто-то другой найдёт себе семью.

И если учесть, что к озеру шли всего четверо, можно было предположить: либо верили в это далеко не все, либо просто никто бы не отпустил сразу всех десятерых на такую прогулку.

Если бы не рассказы, никто бы не назвал это место особенным. Обычное лесное озеро — мелкое у берега, с тёмной водой и заросшим краем. Никакого холода, никакого шёпота, никакого ощущения «чего-то». Только треск кузнечиков, редкий всплеск и следы чужих ног в грязи.

Такое озеро легко не заметить. И ещё легче — забыть.

Тарзанка Пети висела впереди, над узким протоком, где вода была темнее и холоднее. Верёвка, обмотанная тряпьём, поблёкшая от солнца и дождей. Памятник чужому, давно забытому уходу.

Артём посмотрел на неё. Потом — на Мишу.

Ритуал требовал прыжка.

Прыжка в пустоту — с надеждой, что верёвка выдержит.

Маленький Арсений нашёл палку и бегал по матовому серебру росы на зелёной траве. Шлёпая ею по земле, он вызывал у Артёма добрую зависть. Тот машинально оглядывался в поисках своей палки, хотя и понимал: сначала нужно закончить прыжок.

— А знаешь… — Миша вцепился в шорты Тёмы и, быстро подтянув его ближе, подвёл к тарзанке. — Давай. Прыгай.

Толчок в спину придал импульс. Артём выставил одну ногу вперёд, другую согнул в колене и вцепился мокрыми ладонями в верёвку. Он чувствовал, как тяжелеют руки, как верёвка натягивается до предела.

Потом он разжал пальцы.

Вот что чувствуют птицы: ты уже летишь, но ещё не коснулся воды.

В голове Артёма пронеслась тихая мольба. Обрывками, наспех, он пытался выполнить правило — попросить о новой семье. И изо всех сил отгонял другое желание: чтобы мальчик не покидал их. От этого становилось только тяжелее — потому что он понял, что у него получилось.

Брызги долетели и до ребят. Арсений уже стоял без одежды, нетерпеливо переминаясь, в ожидании своей очереди.

Волны расходились по глади кругами, разламывая солнечный свет на диковинные блики во все стороны.

Выныривая из мутной воды, Тёма смахивал капли — они висели на ресницах, как крошечные линзы, и слепили жёлтым солнечным светом.

Арсений подпрыгивал рядом с Мишей, а тот ловил верёвку и, откидывая её обратно, дразнил младшего.

Коля сел на мокрую траву, совершенно не жалея промокнуть. Он задумчиво смотрел на танец молодой зелени на деревьях у противоположного берега. Казалось, в жизни снова всё меняется слишком быстро: он не был готов становиться опорой — а ведь сам нуждался в ней больше всего на свете.

Он сидел так и находил во всём этом виде какую-то грустную поэтичность. Тихо, почти незаметно, расплакался, уткнувшись лбом в колени.

Артём, уклоняясь от визжащего Арсения, пролетающего мимо с верёвкой, наконец вышел из воды.

— Ну как? — спросил Миша. — Попросил?

— Ага, — ответил Артём, слегка подрагивая от холода после озера. — Попросил.

Он упал спиной в густую, чуть жёсткую траву. Небо стояло неподвижно — ни единого белого пятнышка в бесконечной глубокой синеве. Тяжело выдыхая, Тёма грелся на солнце, прикрыв глаза.

— Ах, дьявол бы вас побрал… — проворчал проходивший мимо дед, похожий на недокормленную борзую. Он, как всегда, нёс из леса связку сухих веток для печки. — Когда вас уже закроют?

— Иди-иди, — зло махнул ему Миша. — Ты-то раньше закроешься!

Дед лишь фыркнул и, кряхтя, поправил ношу на спине. Ребята давно привыкли: взрослые опасны, но чаще всего — только на словах. А этот дед, по слухам, когда-то и сам жил тут. Теперь он просто сторожил что-то, что уже никому не было нужно.

Коля, наплакавшись, немного успокоился и вдруг поймал себя на мысли, что идея стать старшим уже не кажется такой уж плохой. Он встал и посмотрел вслед прохожему.

— Чего мы им мешаем-то? — наивно спросил он, глядя на Мишу.

Это прозвучало по-детски — так, будто ему просто нужно, чтобы его утешили. Красные, мокрые глаза только усиливали это ощущение.

Миша, забыв про верёвку, подошёл к Коле и обнял его — нежно, по-братски.

Даже прищурившийся Артём, лежащий в траве, обрадовался за них.

Коля, раздевшись, встал у тарзанки, ожидая, когда выйдет Сеня, и о чём-то смеялся с Мишкой. Когда же все, кроме младшего, лежали, греясь на солнышке, — все проблемы казались какими-то правильными: сложными, но нормальными.

Ребята смеялись, наблюдая, как Арсений то и дело выныривал из сверкающего озера и, быстро вцепившись в верёвку, старался разбежаться посильнее. И снова — визги, брызги и солнце, которое после воды грело особенно приятно.

Артём нацепил шорты и зачем-то схватил палку, побежав к камышам. Когда Коля приоткрыл глаза, он смотрел на берег: Тёма то и дело бил палкой по земле, стараясь попасть по лягушкам. Коля улыбнулся и подумал, что всё-таки даже слегка повзрослевший Артём — всё ещё самый настоящий малыш.

— Будешь скучать? — вдруг спросил Миша.

— Конечно буду, — Коля выдохнул и улыбнулся. — Ты только правда… звони, хорошо?

— Конечно! — Мишка звонко хлопнул ладонью по груди братика. — Я тоже буду скучать, знаешь же.

— Да… Тёме будет сложно, — добавил Коля, переводя взгляд на курносого мальчика с мокрыми, растрёпанными волосами.

— Да ладно, — Мишка отвернулся, глядя, как Арсений снова падает в воду. — Мы же справлялись.

И они правда справлялись. Каждый раз, когда уходил кто-то, к кому в маленькой группе неизбежно привыкаешь, накатывала грусть и целая россыпь разных чувств. Но всё проходило — как первый снег после сильного ветра.

Ветер оживился и ласкал ребят предвечерней прохладой. Вместе с ним тянулись запахи: смола, пихта, стоялая вода. И ещё — сладковатый запах, будто от рябины, хотя её здесь не было.

— Нам во сколько нужно на праздник-то? — вдруг с волнением спросил Коля.

Его голос прозвучал необычайно густо на фоне редкого шелеста листьев. Миша, поднимаясь, закрыл глаза и глубоко вдохнул — будто пытался закачать в себя весь воздух сразу.

— В пять же… — он достал телефон из кармана шорт. — Блин. Полчаса осталось.

Миша дрожал от ожидания и восторга. Лёгкую грусть быстро вытесняла нервозность, и он крикнул:

— Ребята! Бегом одеваться! Опоздаем на торт!

Артём обернулся к мальчишкам и вдруг поймал себя на странной мысли: Миша звучит как вожатый в лагере — так же зовёт на последний праздник.

От этого внутри что-то тихо щёлкнуло. Неприятно и тепло одновременно. Будто он уже слышал этот голос — но не сегодня, а потом, в воспоминаниях.

Артём сжал палку в руке, на секунду задержался, словно не сразу решаясь бежать. Во рту действительно собиралась слюна от предвкушения сладкого торта — и от этого становилось только страннее: радость была настоящей, а ощущение — будто что-то уже заканчивается.

Он всё-таки бросил палку и побежал к ребятам.

Обратно они неслись шумно, сбиваясь с шага. Арсений быстро выдохся, начал путаться в ногах, и Коля без слов подхватил его, усадив себе на плечи.

— Даже не думай, — засмеялся Миша, перехватив вопрошающий взгляд Артёма.

Они остановились уже мокрые от бега, тяжело дыша, прямо перед воспитателем. Дядя Миша посмотрел на них — на мокрые майки, на прилипшие к лбам волосы, на сияющие глаза Арсения на плечах у Коли. Он вздохнул, и в этом вздохе было не столько раздражение, сколько знакомая всем усталость — будто он уже тысячу раз видел такие проводы.

— Бегом все в душ! — сказал он, но голос сорвался, и он откашлялся. — Я принесу чистую одежду.

— И…
Он на секунду задержал взгляд на Мише, который старался дышать ровнее.
— Поздравляю, сынок. Повезло тебе.

И тут же, словно испугавшись собственной мягкости, повернулся и зашагал прочь, бросив на ходу: — Десять минут, слышите!

И вот вся четвёрка уже стояла на кухне группы — в хрустящих, накрахмаленных маечках и штанишках. Тортик был, как всегда, на чьё-нибудь день рождения: большой железный поддон для печи с простым коржом, щедро залитым блестящей варёной сгущёнкой.

Здесь было шумно и немного тесно, но всем было хорошо. Даже на этой большой кухне с десятком детей и воспитателем не чувствовалось никакой грусти.

Все провожали братика — желали ему счастья в новой семье.

Артём сидел рядом с Арсением, у которого мордашка была измазана сгущёнкой. Он жевал классический «муравейник», который обволакивал весь рот и то и дело лип к зубам.

К ним подошёл Коля и зачем-то запихнул в рот целый кусок. Изляпанный даже сильнее Артёма, он смеялся вместе с детьми.

А Миша, глядя на них, улыбнулся — и тихо ушёл в свою комнату собирать вещи.

<p>The post Тарзанка first appeared on Артёмка Клён.</p>

Шрам на ноге как-то заныл, и появилось ощущение, которого я обычно стыжусь, — будто моё тело разговаривает со мной.

Но это был хороший способ ещё лет с семи: встал рано, как можно тише собрался и убежал. Вечером, конечно, влетит — но это один раз, а не целый день.
И сегодня это работает так же: никто не видит шрамов, никто не сочувствует, не бросает слов «бедненький» и не начинает играть «заботливого взрослого».

Пар застилал глаза, и я стоял, упёршись руками в белый кафель, вдыхая горячую действительность нового дня.

Я устал от заботливых взрослых.
Ещё больше устал от их порывов быть заботливыми.

Нет, серьёзно — это очень обидно. Смотришь на взрослого: вроде хороший, в глазах нет даже намёка на злобу, и ты невольно располагаешься к нему.
Только вот… ты ему не нужен совсем. Его «порыв» — это не про тебя, это про желание успокоить самого себя. Поставить галочку: «я — молодец».

Поэтому нет никакой веры.
Я привык жить так: сначала проверить — опасный ли он. Если нет, то лучше убрать взгляд и не читать его.

Опаснее всего, когда такой взрослый настойчив. И ты вынужден видеть его часто. Тогда всё равно прочтёшь и увидишь эту его доброту. И снова обманешься, потому что он уйдёт и забудет меня, а ты останешься стоять и делать вид.

Делать вид, что ты взрослый: улыбаешься, глазами отдаёшь оттенки радости и никакого вреда.
Ну… подумаешь… торнадо из разрушенных надежд-клинков. В природе же они проходят — значит и у меня пройдут.

Мне сказали, что из-за этого я вырасту одиноким и не смогу никому доверять. Но это не так. У меня есть воспитатель и ещё пара взрослых, кому я доверяю.

А зачем мне так сказали?

«Брать не хотели».
«Забыл?»

Да… в голове странное воспоминание. Я так и не понял, чем их обидел: пообещали вернуться, сходить в какой-то парк, посмотреть на танки. А потом просто передали: «прости, но мы не вернёмся». Через полгода передали. Но… передали.

Сегодня я решил прогулять уроки. Никогда в жизни так не поступал, но хочется попробовать.
Ребята говорят, что от этого ушки горят и всё такое — типа волнуешься, словно на гору лезешь.

Вышел из душа и, высушив феном голову, лелеял надежду, что это никого не разбудит. План был простым: высушиться, аккуратно пробраться в комнату и одеться.

Ох, как же мне не терпелось надеть новые вещи. Вчера я смог отстоять себе толстовку ядовито-фиолетового цвета. Почему-то её хотели взять сразу трое, но я был самый маленький и, пока они спорили, ушёл с ней под их хохот.

Когда высушился, посмотрел в зеркало: чёрные волосы, зелёные глаза и немного курносый нос.

Нацепил трусы с майкой и пошёл в свою комнату. Рассвет рассеивался по коридору из кухни. А ведь он у нас длинный — комната воспитателя и пять для ребят. Моя — крайняя к выходу. В такие моменты, как сейчас, мне это нравилось, а по выходным хоть пахучих ёжиков кидай во всех: постоянно хлопают дверями.

У нас в комнатах живут по двое, по возрасту. Я самый маленький, но только ростом — по годам есть и на год младше.

Быстрым шагом, на цыпочках, подошёл к своей двери. Гладкая чёрная дверь, и уже у неё пахло мандаринами.

Одевшись, я кинул рукой портрету Наруто и вспомнил, как в самом начале он бегал с краской по деревне. Мне казалось, что я как он — сейчас тоже пойду шкодить: пусть и не красить, но прогуливать.

Схватил рюкзак и вышел как ниндзя — даже сам себя не услышал.

Зачем прогуливать так, чтобы потом забыть? Я хотел сделать самую настоящую глупость. Просто ещё не понимал — какую и как.

Утреннее серебро с неба лениво освещало улицу. Пар от машин поднимался вверх, а серые люди ходили, как пингвины, друг за другом в общем потоке.

Денег у меня не было, поэтому я сел в трамвай с надеждой проехать хоть чуть-чуть ближе к неизвестности. Было весело, как люди сжимали друг друга, прижимаясь, — как мармеладки в тесной упаковке.

Вынесли меня под мой собственный хохот: я вообще не мог даже двинуться, просто люди решили выйти. В любом случае я оказался в совершенно незнакомом месте и решил идти в обратную сторону от толпы.

Красивые белые лампочки, красные игрушки. Причём не только шарики, а ещё и человечки в чёрных шляпках и штанишках. Я восхищённо изучал ёлочку и слушал, как колокольчики у дверей магазина переплетались с шорканьем ботинок прохожих по снегу.

Справа стояла инсталляция из четырёх цифр приходящего года. Там красивая девочка обнимала своего мужчину, согнув одну ногу, словно в прыжке, и прижимаясь к его плечу — позировала на телефон в его руках.

Двое ребят, держась за руку со взрослым, шли куда-то, когда мальчик закричал, что хочет именно машинку на Новый год.

Я задумался: а просил ли когда-нибудь чего-нибудь сам? Мелкая дрожь пробежала по телу, и я отвлёкся на витрины магазинов с иностранными названиями. Они светились апельсиновым светом, а вещи стояли, как на подиуме.

Но меня привлёк странный магазинчик на углу. Там пахло магией издалека: нежный алый ласкал бездонность чёрного, а тонкие белые линии создавали волшебство вида.

Я не знал, как пройти к нему: пешеходных переходов не было видно, а машины будто летали. Оглянувшись, заметил бежевое здание с белыми наличниками — у него был подземный переход. Было обидно: идти метров сто, а уже хотелось подбежать и разглядеть витрину.

Я снова пристроился за пингвинами, словно такой же, как они: тоже имею право куда-то торопиться.

Но сразу пожалел. Почему-то, как назло, рядом оказались дети с родителями. Слова «папа», «мама» не злили и вроде даже не ранили… но я всё равно сжался, обняв себя двумя руками, и опустил нос в воротник. Хотелось побыстрее пройти, но людей было слишком много.

Я чувствовал, что мне не хватает воздуха, словно внутри висела большая гиря и не давала вдохнуть. Но внезапный гудок машины, а в переходе — писк лампы под потолком, и всё прошло.

Двигаясь по переходу, я увидел мужчину — очень грязного, в чёрной, местами рваной одежде. Рядом спал мальчик, старше меня. И мне стало неловко: даже у него есть папа. Пусть и такой.

Меня, остановившегося, толкнули вперёд.

«У пингвинов не принято останавливаться».

И я разлился звонким хихиканьем в воротник, догоняя тех, кто был впереди уже в нескольких метрах.

Интересно, а Наруто тоже чувствовал так же, как я?
Страх и желание. Такое сильное, непонятное желание исследовать и узнавать всё новое и новое.

«Ох, и влетит же мне за прогул».
«Ничего».
«Дядь Миша не ударит».

Я поднимался по скользким ступенькам и в какой-то момент испугался — поскользнувшись, понял, что падаю вниз. Но кто-то подхватил меня и грубым, безразличным голосом сказал:

— Куда летишь? Смотри, куда идёшь!

«Странно».
«Почему мне приятно?»

Я пожал плечами и поднялся к этому удивительно красивому зданию: на окнах — белые наличники, на них нарисованы всякие зверьки, словно из учебника по истории, где-то на страницах про Францию.

Я прижался к зданию, чтобы меня не унесло этим потоком шумного пингвинячьего великого шествия.

Так я и шёл вдоль бежевого здания, а впереди уже начиналось другое — тёмное, словно утренний свет про него забыл. Матово-коричневое, глухое.

Я проходил дальше и старался не смотреть на людей, но вдруг раздался какой-то странный писк — и я уже всматривался в толпу. В этот момент поскользнулся и упал.

Лёгкий звон в ушах, и жаром обдало всё тело. Я замер. Пытался понять, что со мной, и медленно плюхнулся на попу, прижавшись к зданию, словно к большому защитнику.

Странное дело — хотелось заплакать. Но, кажется, я знал: смысла нет.
Поэтому, потирая голову через шапку, я смотрел, как люди почти бежали мимо.

Звуки сигналов машин сильно били в голову, но я уже знал — всё хорошо. Можно вставать.

В голове живёт демон. Я знаю это точно: он просто берёт и включает старые, больные картинки — словно в кинотеатре.

Так и сейчас. Всё как в тумане, но при этом чётко.
Вот папа стоит и ругается с кем-то по телефону, оттолкнув меня рукой. Я упал, сижу — больно. Но знаю: нужно самому встать.
Я поднимаюсь — и снова падаю от злого крика в трубку. Снова встаю. И вот здесь демон просто выключает «кино».

По щеке проходит непривычный холод. Я касаюсь рукой и понимаю — мокро. Злюсь и резко встаю. В глазах сразу рассыпаются какие-то звёздочки, темнеет, но я хватаюсь за жёлтую трубу на здании.

Прихожу в себя. Хочу уйти — туда, к волшебному месту. Поэтому, кажется, даже толкаю кого-то, проходя дальше.

Будто несясь вперёд, как дятел Вуди, я вдруг понял правила этой толпы.
Нужно притворяться телом — показывать, что мне туда. И люди сразу обходят, расступаются сами, давая пространство.

Внутри стало волнительно от этого открытия. Я боялся, что забуду, как это делается, что не смогу повторить.

А ещё было волнение от ожидания: уже виден угол здания, я почти дошёл.
Звуки словно снова пытались меня уронить — кто-то плакал, кто-то сказал: «я тебя ненавижу», человек позади грязно говорил в телефон. Но я знал одно: мне нужно прямо. Не отвлекаясь.

Дойдя до угла, я сразу свернул и почему-то захотел посмотреть на того, кто шёл сзади.
Бежевое ровное пальто, шоколадные пуговицы и шляпа. Он выглядел как настоящий джентльмен из телевизора — и при этом настолько неестественно выделялся из толпы, что казался чужим.

Мне понадобилось несколько секунд, прежде чем желание рассмотреть витрину и вывески снова завладело головой.

Белые перья.
Я просто уставился в них. Это было красиво: красный бархатный фон, разложенные чёрные вещи — и эти белые перья. Их немного, но именно они приковывали взгляд.

— Знаешь, а ведь раньше эта штука была почти у всех дома, — раздался голос рядом.

По отражению в стекле я понял, что это тот самый дядя в пальто.

«Он меня побьёт?»

Мне показалось, что я дрожу, поэтому я прижался плотнее к стеклу — так, что на нём остался пар от дыхания.

— Умеешь им пользоваться? — его голос был тёплым. И, вроде бы, без угрозы.

Я почувствовал, как на плечо легла рука.
Словно удар током — я дёрнулся в сторону и со страху влетел в дверь этого заведения.

Меня пронзило светом — его было слишком много. И ещё масштабом.
Я почувствовал, как кто-то схватил меня за плечо, но реальность словно подгружалась. Меня заколдовал пол: отражения на нём били в глаза, путали, тянули взгляд.

Я повернул голову и увидел дядю в форме.

— Ты ещё кто такой? — спросил он немного брезгливо.
— Тёма, — честно ответил я.
— Чего тут делаешь? — не отставал он.

Лёгкий ветерок настойчиво ударил в спину, и я увидел дядю в пальто.
Он был взрослым: немного морщинистое лицо, серовато-голубые глаза и сладкая улыбка — такая, от которой становится не сразу понятно, хорошо это или опасно.

— Миш, отпусти пацана, — сказал он.

Меня тут же отпустили, и я плюхнулся на попу, даже не понимая почему.

— Держи лапу! — он снял кожаную чёрную перчатку и протянул мне руку.

Я смотрел на неё и думал, что нужно притвориться нормальным, не выделяться. Поэтому быстро взялся за его ладонь. Он потянул — и вот я уже стою.

— Сдай дяде Мише одежду, — он снял вторую перчатку и распахнул пальто. — Не переживай, можешь пройти со мной… за сцену.

Я смотрел на него: немного прилизанные тёмно-русые волосы с серебряными прядями.
Сам расстёгивал куртку и чувствовал непонятное волнение и трепет. Мне очень хотелось пройтись по этому залу — просто идти и смотреть.

Он забрал у меня куртку, засунул шапку в рукав и отдал охраннику.
А я не мог оторвать взгляд от картин в золотых рамах.

На одной стоял рыцарь, преклонив колено перед царём — или королём. Рядом с троном тянулись белые столбы, а золото чаши в его руках выглядело настолько настоящим, что хотелось прикоснуться.
Если бы я был выше — так бы и сделал.

— Ты из какого детдома? — голос раздался сзади, но уже совсем не пугал.
— Центрального, — ответил я автоматически.

И тут испугался.
Зачем я это сказал? Как он узнал?

Я повернулся к нему — наверное, всё во мне кричало от удивления.

— Чего ты? — он улыбался, и даже его рука, теребившая мои волосы, не пугала. — Не переживай. Здесь можешь и покушать, и спектакль посмотреть.

Он взял меня за руку. И был настолько правильным, что внутри неожиданно прорвалось доверие — и именно это меня испугало.

— А это что вообще? — я обвёл рукой всё вокруг.

— Театр, — он наклонил голову. — Чего, не прочёл, что ли?

Он засмеялся — немного обидно. Но я правда не прочитал вывеску.

Я шёл с ним, и было одновременно неприятно и очень приятно.
Идти рядом с красивым взрослым — на нас смотрели, как на папу с сыном. Я подметал пол глазами и старался дышать. Было стыдно, будто я всех вокруг обманываю.

— Хочешь за сцену? — он остановился и наклонился ко мне. — Ты вообще в театре-то был?

Я покачал головой, не поднимая её. Было стыдно — ведь я никогда не был.

— Тогда посадим тебя в зале, хочешь? — он поднял мою голову за подбородок. — Не переживай, тебя тут не обидят.

Я смотрел в его глаза и читал их, а он знал это. Точно знал — взрослые такое чувствуют.
Там было слишком много доброты, немного волнения и сопереживания. Я выдохнул и кивнул.

— Сегодня Чехов, — он показал на афишу. — «Вишнёвый сад». Читал уже?
— Не-а, не читал. А про что это? — мне вдруг стало дико интересно.
— Ну… — он усмехнулся. — Малыш, такое сразу не расскажешь. Сам увидишь. Пойдём.

И мы пошли. Прямо к большим деревянным лакированным дверям.
За ними был тёмный зал, но свет горел так ярко, что возникало странное ощущение: вроде темно — а всё равно светло.

Он провёл меня почти к самой площадке — сцене, видимо, — подумал я.

— Садись вот сюда, — он надавил на сиденье. — До начала ещё минут десять, потерпишь?
— Ага! — я плюхнулся туда, куда он показал.

Дядя ушёл, а я остался сидеть в этом бархатном, непривычно мягком кресле — казалось, сейчас в нём утону.

Я попытался осмотреться. Сердце колотилось где-то в горле. Всё было таким красивым — почти ненастоящим. Торжественным.
Золотые завитки на балконах сверху, тяжёлые бордовые шторы — словно здесь застыли волны. А звёздочки-огоньки наверху будто забыли, что им положено быть на небе.

«Как в сказке».

Я трогал подлокотник — гладкий, прохладный, с мелкой резьбой.
«Ну как мелкой…»
«Блин».

Шуршащий шум постепенно стих. Остались лёгкие перешёптывания и редкие стуки каблуков. Мне всё казалось, что кто-то вот-вот подойдёт и выгонит меня.

Но вдруг на сцене зажёгся свет.
Голова сама втянулась в плечи.

Всё было настолько настоящим, что становилось страшно:
а вдруг ненастоящий здесь — я?

Словно заколдованный, я даже пропустил первые слова на сцене. Смотрел на костюмы и не мог понять — что происходит?
Вглядывался в лица: живые, но… другие. Как будто они знали что-то, чего я ещё не знаю.

Сначала до меня донеслось что-то про сад, какие-то долги, про время, которое уходит. И вдруг меня переклинило — и я начал смотреть по-настоящему.

Прекрасная женщина. Ужасно красивая — аж до дрожи в плечах.
Светлая, невесомая, такая нежная, будто вот-вот растает. Но я знаю это чувство, когда притворяешься, что всё хорошо, а внутри — пустота. Такая у неё была улыбка.

Я сжимал подлокотники, а она смеялась дрожащим голосом.
Хотелось закричать: «Не надо. Не притворяйся».

Кажется, я сдавил этот крик в очень тихий писк.

Я смотрел на этого их Лопахина.
Такой же, как те, кто приходит к нам с подарками на Новый год. Вроде сильный, уверенный — а внутри прячется растерянность.

«Он сам не понимает, зачем рубит этот сад».

И тут до меня дошло: он просто тоже боится. Делает вид, что всё держит под контролем.

Я замер. Они все говорили одновременно, но… не слышали друг друга.

«Ага».
«Знаю».
«Так же пытаешься им что-то сказать».
«А тебя не замечают».

Как когда дядь Миша спрашивает: «У тебя всё хорошо?»
А ты через ураган внутри кидаешь короткое: «Да».

Я заплакал, словно кто-то ударил меня по лицу.
Пустой дом.
Старенький Фирс. Забыт. Всеми забыт.

Я пытался сглотнуть — в горле застрял ёжик.

«Его просто оставили».

Это было несправедливо. Слёзы лились сами — так больно, что хотелось вскрикнуть.
И этот звук… словно лопнула пружина. Будто что-то навсегда оборвалось.

Занавес опустился, а я не мог пошевелиться.
В зале зажёгся свет, люди вставали, аплодировали, а я всё пытался собрать свои мысли в кучу.

«Они все — как я».

Каждый из них где-то потерялся. Каждый боится что-то отпустить.

В голове словно крот пытался выбраться наружу — мысль настойчиво скреблась.

«А что, если и я так же?»

Если я тоже держусь за что-то мёртвое, боясь отпустить?
Если я сам — как этот сад, который уже нельзя спасти, но всё равно жалко рубить?

Грусть билась, словно хрусталь, сорвавшийся с потолка и упавший на сухую землю.
Так больно. Слёзы лились, а я никак не мог собраться.

— Тёма, — знакомый, любимый, родной голос ударил прямо в голову. Я даже не сразу поверил.
— Убегать в субботу утром? — дядя Миша садился рядом со мной.

Он протянул руку и, вытирая мне слёзы, был так нужен, что я сорвался и полез к нему через подлокотник — хоть и больно.

— Ну вот… — сказал он куда-то.

— Миш, а я сразу понял, — голос дядьки в пальто раздался рядом, — что это твой. Такой робкий.

Дядя Миша укачивал меня, как маленького. Было чуть стыдно, и я вытер лицо о его рубашку, потом вернулся на своё место.

— Ты нормальный? — он улыбался, показывая руками на мокрые пятна.

— Ну что, малой, понравилось? — сказал Фирс. Но уже без бороды. Он стоял прямо передо мной.

Мне стало его так жалко, что я просто встал и обнял его, как смог — сильно, цепко. Во мне смешались благодарность, жалость и какой-то тихий трепет.

«Суббота».
«Я прогулял в выходной?»
«Боже, какой же я придурок».
«Прогулял».

Я улыбнулся и повернулся к дяде Мише, уже зная, что ругаться он не станет.

<p>The post Один лист из жизни first appeared on Артёмка Клён.</p>

Я отходил от деревянного окна в конце гостиной в сторону кухни.
Там было два проёма, а между ними стоял камин.
Слева — ещё одно окно, выходящее на улицу и школу через дорогу.

Я шёл к камину — волшебному, с резными фигурами по краям.
Сверху разворачивалась резная сцена прайда львов.
Особенно нравилось рассматривать маленьких львят — их впалые глазки и выпуклые лапки.

— Тёма, я поеду в магазин, — папа, выходя с кухни, застал меня за этим. — Курьера встреть, хорошо?

Он торопливо поцеловал меня в лоб, а я дёрнулся, словно неожиданно укололся.
Так непривычно было это простое папино право.
Хотя прошёл уже месяц, как он меня усыновил.

Папа понимающе улыбнулся и прошёл дальше, к двери тамбура.

Запах корицы с кухни и нежный бежевый свет из окон, рассеянный в бархате сливочных стен, успокаивали.
Я услышал щелчок замка — папа уже вышел.

Я выдохнул, повернулся к дивану посередине комнаты и быстро залез на него.

В глазах снова стало мокро, а в голове — чуть тяжело.
Я свернулся калачиком, вжавшись спиной в высокую спинку дивана, будто она могла стать щитом.
Прямо как тогда, когда он спрашивал разрешения усыновить меня.

Я открыл глаза и смотрел на дубовые ножки стола и ковёр под ними.
Когда-то тут была собака. Я её сильно испугался — и теперь даже стыдно вспоминать: столько было людей.
И всё же… почему меня терзает тоска?
Ведь тогда я был мальчиком, которого просто взяли на праздник.
А воспоминания всё равно давили на плечи.

Я оттолкнулся от края и лёг, выпрямившись, на спину.
Смотрел на лампочки кружочками — словно маленькие звёздочки.
Слушал тиканье часов на камине и приглушённый шум машин с улицы.
Полоска тени заметно сдвинулась ближе к центру потолка.

Мне захотелось чего-то страшного, но правильного.

Я уставился на тёмную щель под диваном — и вдруг сцены первой семьи полезли сами.

«Почему я всё это помню».
«Ненавижу его».

Я сжал кулаки и подтянул колени к подбородку, словно пытаясь уменьшиться, стать пятилетним.
Чтобы не знать всего, что оставило мне только боль.

Я тёр выпуклую бороздку шрама на животе и думал:
когда вырасту, мой ребёнок будет самым счастливым.

Резкий, противный сигнал машины за окном тянулся секунды три —
и бил меня, словно хлыстом.
Громко.
Беспощадно.

— И кто это у меня такой грустный? — бабушка Галя появилась так неожиданно, что я свалился с дивана, не успев выставить рук. — Господи, Тёма!

Она подбежала и помогла мне подняться.
Её тёплые ладони поправляли чёлку, сдвигая её в сторону.

— Ты плакал? — она смотрела с сожалением.

— Не, — соврал я. — Это я от испуга просто.

Улыбка вышла искренней.

Я обожаю бабушку —
за женственность, грацию движений и эти невероятные карие глаза.
Словно магический янтарь, в котором застыла сама доброта.

Я немедленно бросился к ней и обнял так сильно, как мог.
И это сразу смыло все плохие мысли.

«Вот».
«А то всё ноешь, что маленький».
«Зато бабушка может удержать».

Улыбка разрасталась, прямо как тепло внутри.
Хотелось не отпускать.
Я прижался щекой к её белому кружевному воротнику и задержал дыхание,
чтобы это ощущение шершавого тепла длилось дольше.

Зимние каникулы ещё не кончились, а все книги я уже прочёл, уроки сделал.
Заняться было абсолютно нечем.
Если бы не карантин в детском доме, я бы снова играл там с Никитой и остальными братиками.

— Хочешь, — бабушка явно устала и мягко отлепляла меня, словно пластилин, — приготовим беляшей?

Её беляши — с дырочкой сверху и соком — такая вкуснятина,
что все мои желания вдруг стали одним.

Я закивал, как игрушка у папы в машине,
и, обгоняя бабулю, побежал на кухню.

Этот рассказ был написан как попытка поработать с мизансценой — по мотивам рецензии Андрея Винтера на повесть «Ветер в глазах».
Ссылка на рецензию

<p>The post Папино право first appeared on Артёмка Клён.</p>