Глава I

Где-то в Тайге.

Время суток было неизвестно — даже приблизительно.
Я мог смотреть только прямо: мои глаза были деревянные.
Как и всё моё тело.

— Сегодня я создаю тебя, — голос прозвенел тёплой вибрацией, будто дерево отзывалось на резонанс. — Дитя для важной миссии.

Воздух уплотнился, стал густым, как смола.

— Мне важно, чтобы ты прожил жизнь среди других созданий. Среди Людей.
— Ты поможешь мне понять, достойны ли они продолжения жизни в моём лоне… в лоне Матери Земли.

Кто я? Что я?
Нет рук, ног, тела — только ощущение невероятной стойкости, не слабости, а масштаба.

Голос снова прошёлся вибрацией:

— Ты будешь подобен человеку, но сильнее.
И сила твоя будет рождаться не из воли — из понимания.
Береги её: мои дети слишком юны, чтобы не позавидовать.

Тёмное дыхание возникло за моей спиной.

— Ты будешь ребёнком, — голос стал горячим. — Так они покажут тебе лучшую сторону.

Тёмно-изумрудная тень легла на меня.
Сущность, будто лес, накрыла кронами.

— Помни: ты — венец моего творения.
Миллионы лет знаний — внутри тебя.
И будем же судить по тому, как они отнесутся к тебе…
а значит — ко мне.

Холод ударил по моей сущности, как молот по наковальне.

Полёт.

Невидимые руки из тепла и воздуха подхватили меня.
Вокруг разлилась зелёная аура — родная, настоящая, та, где моё имя уже было прописано в корнях.

— Я взращивала твою сущность тысячу лет, — дыхание скользило сквозь меня, мягкое, как туман. — Настало время последнего экзамена Человечества.
Экзамена достоинства.
Права на существование.

Пламя вспыхнуло внутри — меня плавили и собирали заново.

— Права на любовь.

Влажная земля коснулась меня первой.
Я ещё был неживым — но уже чувствовал.

— Права на опеку.

К моей сущности присоединялись новые точки: плечи, колени, пальцы.
Будто тело надевали на меня по частям.

— Права на боль.

Вспышки — яркие, разноцветные, обжигающие.

И вдруг — я вижу.
Цвета. Корни. Пыльцу, спирально кружащую в воздухе.

— Права на освобождение.

Я падаю — меня больше ничто не держит.
У меня есть голова, руки, ноги. Я… человек?

— Права на прощение.

Боль отступила.
Звуки стали чёткими, живыми.
Я дёрнул руками — и удивился: как же приятно просто шевелиться.

— Их право, — голос стал почти торжественным. — Право на жизнь.

Пыльца поднялась и укрыла меня мягким, тёплым покрывалом.
Стало уютно — удивительно уютно для того, кто только что родился в боль.

— Встань, дитя. Пора отправиться к твоему роду.
Послужи мне и им добрую службу.

Я поднял голову.

Передо мной стояла величественная фигура — без лица, без деталей.
Плотная, густая тень, чёрно-зелёная с золотом. Золото сияло, как тихий огонь.

— Да, матушка, — сказал я.

Мой голос…
звонкий, чистый, по-детски удивлённый.
Я даже схватился за рот — это я сам произнёс звук?

Место вокруг обрело очертания: деревья, переплетённые корнями, говорили друг с другом тихим шёпотом.
Это был дом — первый и совершенный.

Фигура наклонилась, приподняла мою голову за подбородок.

— Запомни, дитя.
Ты никогда не умрёшь.
Никогда не покинешь меня.
И никогда не сможешь предать.

Вибрация прошла по телу.
Страх. Да, кажется, это был страх — новый, первый.

— Приходи ко мне почаще.
Любой лес, любое место, где земля настоящая,
будет лечить тебя — снаружи и внутри.

Комок в горле.
Почему-то стало тяжело и мокро в глазах.
Не хотел её покидать.

— Не плачь, дитя.
Я рядом. Но говорить другим обо мне нельзя.

Дрожь прошла по всему телу — от непонимания того, как я буду один.
Среди людей я уже знал всё: как они думают, врут, любят, боятся, оправдывают саморазрушение.

— Приготовься. Я отправлю тебя к ним.
А в конце твоей жизни мы встретимся вновь
и решим, прошли ли они экзамен.

Темно. Слишком темно.
Пыльца обволакивала меня, как кокон, унося… куда-то. Туда, где мир ещё не определён.

— Встань. У нас — послание.

Голос прозвучал так близко, будто он рождался прямо внутри древесных жил.

— Кто здесь? — я не понимал, где нахожусь и кто шепчет.

— Мать нарекла тебя Клёном. Артём Клён, — ветер скользнул по моей голове тёплым, ласковым касанием.

— Артём… Клён, — повторил я. — Понял.

— Удачи, брат. Навещай нас.

И тут — вспышка.
Больная, белая, режущая глаза, как сталь по стеклу.
Меня оттолкнуло назад — и я увидел.

Лес.
Человеческая дорога.
Небо — матушкины глаза — затянутое тучами, тяжёлыми, как камень перед дождём.
Пахло черемшой, сырой землёй и тем сладким, необъяснимым, исцеляющим запахом леса, который знает, как лечить и успокаивать.

Я огляделся, пытаясь понять, куда идти.
Шум жизни был в той стороне, где стволы стояли чаще, плотнее.

Наверное, туда…
Дорога вела прямо к этому шуму.

И лес заговорил.

— Это наш брат.
— Наконец-то. Пора убрать червяков.
— Ах… какой красивый.

Каждое дерево, каждая молодая берёза чувствовала меня.
Чувствовала и говорила о том, чего желала. Желания были такие разные, что казалось — лес многоголосый, как хор, в котором забыли настроить дирижёра.

Чем дальше я шёл, тем больше мыслей бурлило в голове.
Я знал, что впереди будет дорога для человеческих механизмов передвижения.
Но что дальше?
Что мне делать после этого первого шага?

Я остановился.
И впервые попытался осознать себя — какой я вообще?

Очевидно маленький:
руки короткие, лёгкие;
кости — детские;
лет десять, не больше.
Волосы густые. Губы тонкие. Нос курносый.

Хотелось бы найти зеркало, увидеть себя по-настоящему.

Если мне десять…
Что я должен уметь?

Ответа не было.
В этом и была тревога:
я совершенно не понимал, как скрыть знания, которые не может иметь ребёнок.

— Братики… а что их дети, — я запнулся, потому что… я говорил с деревьями? — дети в моём возрасте не должны знать? Как они себя ведут?

— Подойди.

Голос был низкий, как грудной гул старого ствола.
Я подошёл к дереву: кора грубая, жёсткая, вся в глубоких трещинах, будто прожитых годами.

Я уже знал, что делать.
Достаточно просто коснуться — и связь установится.

Я приложил ладонь.

И сразу же… волна.
Картинки, десятки, сотни: дети на площадках, дети в школах, в лесу, в домах — как они играют, смеются, ругаются, обнимаются.
Как шалят, как плачут, как притворяются сильными.

А потом — последняя картинка.
Меня самого.

Невысокий: сантиметров 132–135.
Худой… даже слишком.
Волосы тёмные, как старый каштановый орех.
Глаза — изумрудные, живые, будто в них отражалось само дерево.

— Ладно… теперь вроде понятно, — я поклонился дереву — естественно, будто делал так всегда — и пошёл дальше по дороге.

Чем дольше я шёл, тем сильнее свет бил в глаза.
Лес вокруг светлел, становился тоньше, и я чувствовал, как всё больше человеческого мира просачивается в воздух.

Я смотрел по сторонам: на корни, на шепчущее ветрами полотно кроны, и думал — почему именно мне выпало стать человеком?
Да ещё и с такой тяжёлой миссией?

Как я буду воспринимать людей?
Как они отнесутся ко мне?
И смогу ли я спрятать знание, природу?

Но одно я помнил чётко:
бояться нечего.
Я всегда смогу вернуться к Матушке.

Я вышел на открытое место.
Впереди были дома.
Через дорогу.
Через очень широкую дорогу.

— И… что мне делать? — я остановился у края асфальта и замер.

Человек значит… да?
Я прислушивался к своей сущности — дрожащей, неуверенной, будто тонкой нитью связанной с тем, что ждёт впереди.
Странное чувство: я знаю историю людей, их прошлое, их возможности — и вроде бы нет причин тревожиться…
но вот оно — человеческое волнение.

Ум может понимать, но тело — живёт отдельно.

Мимо проносились машины, обдавая меня другим, порванным ветром — словно его рвали на лоскуты и бросали мне в лицо.

Я опустил взгляд… и понял, что я абсолютно голый.

«А. Ну точно.»
«Стою у дороги какого-то города.»
«Голый.»

Мысли смешили.
Я даже представил себя со стороны пассажиров — неплохо, уморительно бы выглядел.

«Ладно.»
«Мне идти дальше или ждать?»

Я огляделся.
Справа дорога расширялась — автобусная остановка.

«Там могут остановиться.»
«А здесь — нет.»

И я направился к остановке.

Но тело… тело подводило: хрупкое, слишком чувствительное.
Мне становилось холодно, и время от времени меня пробивала редкая дрожь — словно веточка на ветру.

Я сел на край площадки, прижал колени к груди — так теплее.
И стал ждать.

«Просто нужно подождать.»
«Кто-то остановится.»
«И поможет.»

Шёпот леса был еле слышен, хотя до него — всего пара минут ходьбы.
Но дорога… и будущее, стоящее за нею… звучали гораздо громче.

Встреча

Дрожь пробирала всё сильнее.
Становилось странно: в глазах искрилось и темнело, удерживать тепло было всё труднее. Мысли рвались, путались — казалось, я теряю способность их удерживать.

Не помню, в какой момент я уснул.
Проснулся уже в машине — укутанный в голубой бархатистый плед. Пахло духами: резкая, неудачная отдушка с нотами хвои и сигаретного дыма.

Я вжался глубже, боясь повернуться. Не потому, что не знал — я знал: за сиденьем есть люди.

— И что теперь делать? — раздался нервный мужской голос. — Ты хоть нашла, куда его везти?

— Жень, — женский голос дрогнул, будто вот-вот сорвётся. — Я ищу. Тут рядом есть детский дом.

— Ты дура? — машина остановилась на красный свет. В голосе было раздражение, но не злость. — Может, в полицию?

— И зачем? Они всё равно отвезут его в детский дом, — женщина вдруг заговорила увереннее. — Всё. Везём туда. Там разберутся.

Я понял одно: эти люди хотят помочь.
От этой мысли стало теплее, чем от пледа — и сон снова накрыл меня.

— Солнышко, проснись, пожалуйста, — женский голос выдернул из темноты.

Я не решался открыть глаза.

— Марин, — мужской голос был уже совсем рядом. — Ему может быть плохо. Я сам донесу.

Сильные, грубые руки подхватили меня за подмышки и потянули на холод улицы. Я открыл глаза.

Синяя машина.
Открытая дверь.
Взволнованное лицо женщины.

— Ой… — она подбежала. — Он проснулся, Женя!

Её руки — тёплые, с лёгкой дрожью — коснулись моего лица. Я вдруг понял, что хочу запомнить это ощущение: мягкость и осторожность, с которой ко мне прикасались.

Мужчина, державший меня, замер. Его руки будто сжали крепче — не больно, а так, как держат что-то хрупкое и дорогое.

— Солнышко, — женщина забрала меня у него. — Как тебя зовут?

— Артём!
И внутри сразу же, требовательно, рванулось следующее слово:
— Клён.

— Почему ты лежал на обочине? Где родители? — спросил мужчина. Голос был жёстким, но не злым.

Он смотрел прямо, внимательно. Я уже понимал: в нём не было угрозы — только тревога, прикрытая силой.

— Я не помню, — сказал я и уткнулся лицом в её белую, гладкую блузку.

Я слышал, как бьётся её сердце. Как ей не хватает воздуха — она резко втягивала его, слегка подрагивая. Я поднял голову.

С её щеки упала слеза и попала мне на лицо.
Сначала я даже не понял — сделал ли что-то не так.

Я смотрел на лицо мужчины — оно постепенно смягчалось.
Кожа грубая, щетинистая, с ямочками — будто маленькие кратеры. Как на Луне.
И этот рельеф странно контрастировал с его глубокими карими глазами и формой лица — настолько мужественной, что она одновременно вызывала страх и уважение.

— Ладно. Тогда пошли, — он пожал плечами и шагнул назад.

— Жень, — голос женщины, державшей меня, был чистым состраданием. — Может?..

— Марин, даже не думай, — отрезал он. Настоящая сила. Настоящее решение. — Это тебе не щенок. Пошли.

Интересные.
Хотят помочь.

Эта пара была мне приятна. Но внутри уже жило знание: я — лишь короткий абзац в книге их жизни.

А я, уткнувшийся в грудь женщины и укачиваемый заботливыми руками, снова засыпал.

Сквозь полудрёму слышал, как они ищут вход. Ветер был прохладным, но через плед ощущался мягким. Пахло перезрелой рябиной — сладко и родно. Звуки птиц, движение машин и прочей жизни доносились будто издалека.

— Проходи, — раздался скрип железа.

Я открыл глаза и увидел мужчину, державшего калитку из чугуна — или чего-то очень на него похожего.

— Давай.

Впереди стояли люди. Человек пять. Они собрались под крыльцом широкой лестницы.
Здание было приятным и цветным: гладкий фасад, словно глянец из больших квадратных блоков — оранжевых, синих, зелёных, и основного, бежевого.

Меня несли к ним.
И я вдруг подумал:

Да кто я вообще такой?

Мы подошли к этим людям.
Женщина дрожащими руками попыталась прижать меня к себе чуть сильнее. Мужчина говорил — объяснял, как они нашли меня у обочины. Случайно. Как не смогли пройти мимо. Как просто забрали — потому что иначе было нельзя.

Я слушал, уткнувшись в плед. Слышал, как его отчитывают за то, что он увёз меня.

— Он не виноват, — мой голос неожиданно прозвучал глухо, с хрипотцой. — Они меня защитили.

— От кого? — спросила женщина в белом халате и странной белой шапочке.

У неё были голубые глаза. В них сразу читалось всё, что составляло её суть: усталость, бессилие, желание помочь и сильное желание, чтобы рабочий день наконец закончился.

— Мне было очень холодно, — сказал я. — Я даже уснул там.

— Да он без сознания был, — мужская рука грубо, но осторожно коснулась моей головы. — Бред же — оставлять его!

— Понятно, — произнесла незнакомая женщина в строгом костюме, открывая дверь в здание. — Заносите.

Казалось, я уже привык к этим лёгким укачиваниям — к ритму шагов.
За серой тяжёлой дверью был холодный свет. Меня уносили в мою новую жизнь. Ту, ради которой я был создан.

Во мне было что-то, что я неизбежно и совершенно естественно терял.
Словно от большого полотна покрывала оставалась лишь хрупкая нить — и она всё ускользала из рук.

Создан?
Кем?
О чём я…

Мысли становились спокойными. Их глупость даже немного смешила.
И всё же вместе с ними уходило что-то важное — знание, которое прощалось навсегда.
С лёгкой, тихой грустью.

Железная дверь хлопнула о резину — и свет перестал казаться таким холодным.
Вокруг было очень чисто. Люди заботливо сопровождали нас в какую-то комнату.

Тётушка Марина занесла меня внутрь. Комната была слишком белой.
Кровать.
Стены.
Большие прозрачные окна, выходящие в коридор.

— Вот сюда кладите, — сказала голубоглазая женщина в халате, показывая на кровать.

Меня положили на мягкую постель, и я снова увидел лицо заботливой женщины. Она потянулась ко мне рукой — но врач остановила её и повела к выходу.
Мне оставалось лишь смотреть, как они уходят.

Сон должен был прийти.
Обязан.

Слишком мягко.
Слишком грустно.
Слишком тепло.

Морфей сам спустился ко мне, чтобы волшебной рукой закрыть детские глаза
и позвать в мир тихих, чудных сновидений.

Пробуждение

Я проснулся с тяжестью в теле.
Будто кости — пустые батареи, по которым пустили горячую воду. Хотелось выпрямиться, напрячься. Я потянулся.

Резкий белый свет ударил в глаза. Я сразу зажмурился и потёр их кулачками.

Ещё не открывая глаз, я пытался понять:
кто я.
где я.
и почему.

Я помнил обочину.
Холод.
Каких-то людей — мужчину и женщину, которые меня привезли.

Я знал, что меня зовут Артём Клён.
Я знал, что должен быть здесь.
И что всё будет хорошо.

Но…
больше я не знал ничего.

И в то же время я осознавал весь мир. Будто знал себя до самой маленькой клеточки внутри.
А мир — его я знал, как прочитанную книгу, сюжет которой внезапно продолжился.

Я открыл глаза, прикрывая их ладонью — пропуская белый свет сквозь узкие щели между пальцев.

Детский смех.
Мне захотелось туда. Я слышал, как топот и разговоры наполняют пространство за стеной.

Я оглянулся.

Белый кафель на стенах — от пола примерно на полтора метра. Выше — белая, шершавая стена.
Стол — чуждый здесь: апельсиновая столешница на чёрных тумбочках.
А за ним — окно.

Я смотрел в него, как в картину.
Старый дуб, покачиваясь ветвями, заигрывал с ветром.

Запах духов.
Я сразу вспомнил лицо тётушки Марины — и стало так приятно.

Посмотрел на себя: я лежал под одеялом, а рядом — голубой бархатный плед. Зачем-то уткнулся в него и сделал глубокий вдох носом. Чувство благодарности за исполненный долг — именно так я вспоминал её и мужчину.

Я скинул одеяло.
На мне была мягкая, лёгкая одежда — белая, с повторяющимися бледно-бирюзовыми надписями «минздрав». Штанишки и маечка с длинными рукавами. На ногах — высокие носочки, тоже белые.

Ну вот…

Прям ангелочек «Минздрав».

Я хихикнул, встал с кровати и подошёл к прозрачному окну в стене.

Теперь я видел жизнь у входа. Мальчишки и девчонки — в основном старше меня — входили и выходили из коридора справа. Там сидел мужчина в форме.

Охрана.

Я почему-то сразу знал, кто он и зачем.

Слева было большое пространство. Почти зал. Диваны — не меньше трёх, разные пуфики и столики. По углам — красивые деревца. Высокие. Притягательные.

Ребят было много, но я заметил странность: слева, у низких столиков, дети не веселились — они были грустными. А напротив, наоборот, стояли группами человек по пять. Кто-то играл, кто-то разговаривал.

Под лёгкий скрип двери в комнату зашли двое.
Взрослый мужчина в полицейской форме — и та самая женщина с голубыми глазами. Сейчас она выглядела не такой уставшей и куда более живой.

Мне было хорошо от того, что я видел их. Я почему-то знал: это важный момент в моей жизни. Именно сейчас я вхожу в неё полностью. Остались лишь мелочи.

— Вот, — женщина кивнула полицейскому на меня. — Мальчик представился как Артём Клён.

— Клён? — он усмехнулся, скривив лицо.

— Да. Клён. Артём Клён, — мой голос прозвучал уверенно, даже слишком весело. — Всё так.

Полицейский взял стул, поставил его напротив кровати и жестом показал мне сесть. Он задавал вопросы — странные, часто повторяющиеся.

— Хорошо, но таких детей нет, — он повернулся к женщине. — Ни в каких списках. Вообще.

Женщина посмотрела мне в глаза.

Интересно… а они чувствуют? — мелькнула мысль, когда я снова увидел всё, что составляло её суть сейчас.

Главное — она меня жалела.
В её сознании я был обречённым.
Но это ей так казалось.

А я был доволен.
Хотя и не понимал, откуда я взялся там… на дороге.

— Тогда оформляйте, — она пожала плечами. — Что, так и запишем? Артём Клён? — это уже было обращено ко мне.

Я широко улыбнулся и с искренней радостью кивнул.

Мне было приятно, что они не стали ничего ломать во мне.
И главное — оставили моё имя. Я не знал почему, но это было важно.

Я взял лежавшую на кровати раскраску и зелёный карандаш из маленького набора. Открыл первый глянцевый лист и провёл рукой по шершавой белой поверхности, на которой чёрным пунктиром была нарисована машинка.

В ближайший час, пока взрослые что-то решали, приходили и уходили, я рисовал.
Разрисовал почти все страницы.

Но на каждом листе у меня появлялись деревья, кусты и трава.
Остальное почему-то радости не вызывало.

Я поднял глаза и увидел, как за столом сидит женщина в халате — её звали тётя Люба. Рядом были полицейские, уже двое, и ещё какая-то женщина в чёрном костюме. По комнате играла тень от листочков дуба за окном.

В животе появилось странное чувство — кажется, я просто проголодался. Я положил руку на живот и, сидя на кровати, смотрел прямо перед собой: на прозрачное окошко, стену за ним и белые квадратики потолка с чёрной крошкой.

— У нас четыре места, — сказала женщина в костюме. — Два из них — здесь.

— Да, — тётя Люба кивнула. — В группе 12А как раз есть место. Идеальная группа для Тёмы.

— С чего бы? — спросил полицейский.

— Ну… там группа семейного типа, — она явно не знала, как это объяснить, и от этого улыбка вышла немного неловкой. — Хороший воспитатель, и ребята там очень хорошие. Без хулиганов.

Второй полицейский — более взрослый и крупный — смотрел на меня. В его глазах было беспокойство. Не главное чувство — единственное.

— Малыш, подь сюда, — он повернулся на стуле и похлопал себя по коленям.

Я без всяких сомнений спрыгнул на прохладный пол и подбежал к нему. Руки у него были сильные — стоило мне оказаться рядом, как он уверенно усадил меня к себе на колени.

— Скажи, — он гладил меня по спине, — ты точно не помнишь, кто твои родители?

Я посмотрел на него. В нём была надежда. Маленькая, но светлая — как искорка в бенгальском огоньке.

— Правда не помню, — почему-то опустив голову, сказал я. — Лес помню. Дорогу. Машину. И как привезли. Всё.

Я поднял голову и посмотрел в его серые глаза. Искры надежды там уже не было. Только глухое эхо безнадёжности.

Почему они так переживают?
Если место есть?

— А скоро меня в группу отведут? — я посмотрел на тётушку Любу. — Кушать хочется, — мне стало неловко, и я пальцем начал сверлить колено полицейского.

— Нет, Тёмочка, — мягко сказала она. — Сначала нужно дождаться анализов.

Она кивнула на мою руку, в районе локтя.

Я потрогал себя и понял, что всё это время там что-то было. Встав с коленей полицейского, я отошёл к кровати, приподнял рукав и увидел белый бинт.

Я знал — у меня взяли кровь.

И это меня не заботило. Мне хотелось лишь понять, сколько ждать.

— А… долго? — я посмотрел тёте Любе в глаза.

Она пожала плечами — с приподнятыми бровями и взглядом сожаления.

Тень уже отвоевала половину комнаты, когда зазвонил телефон. Тётя Люба, утвердительно отвечая в трубку, вскочила и вышла.

А я лёг на кровать. Голод ощущался всё сильнее, но я знал: не зря все эти люди здесь. Они обязательно скоро разберутся.

Мне становилось скучно.
Карандаши совсем затупились, а заточить их было нечем. Я свернулся калачиком под одеялом и решил заснуть.

Чтобы не чувствовать голод.

Назойливый.
Голод.

Но уснуть не получалось. Из коридора доносился чей-то плач и жаркие споры ребят — будто им не хватало воздуха, чтобы сказать всё сразу. А воображение тем временем рисовало будущую жизнь. Какой она будет?

Я вскочил. И вдруг — даже для себя неожиданно — начал считать шаги: от окна к двери, от проёма в коридор к кровати. В голове будто вычерчивал пространство ногами: вот прямоугольник, вот его диагонали.

Потом я заметил листочек у стола — краешек выглядывал из тумбочки.

Стало неловко. Захотелось взять его и порисовать. Или просто аккуратно убрать внутрь.
Но вместо этого я приник к окну и стал наблюдать за жизнью снаружи.

За дубом была детская площадка с качелями. Какой-то мальчик цепко лазал по бежевой, почти серой сетке из канатов. Слева от качелей — квадратная песочница. Пустая.

Упавший желудь сместил фокус на землю.
Зелень травы — и, словно маленькие звёзды на небе, в ней лежали жёлуди.

Лбом упёршись в стекло, я думал, что просижу так до самого заката.

Я смотрел на мальчика. Он играл — и вдруг, с раскрасневшимися щеками, остановился. Стоял сразу за газоном, у дуба. И смотрел на меня.
Ему тоже было лет десять, не больше.

Мальчик помахал мне. Я ответил.

Потом я наблюдал, как он хвостиком ходит за старшими ребятами — лет четырнадцати, может, чуть младше. Им было весело. Но я-то видел: они забывали о нём. А он не сдавался. Цеплялся за одного из старших, и тот снова — ненадолго — переключал на него внимание.

Что происходит?

Я заметил, что мальчик почти каждые две минуты возвращается и смотрит: сижу ли я у окна.
И в какой-то момент он всё-таки привёл одного из старших — показывал на меня пальцем и подпрыгивал от радости.

Старший взял его на руки.
И они ушли.

Внутри свербело от еще незнакомого мне чувства.
Я встал и снова начал ходить по комнате. Поправил стулья у стола — поставил их ровно. Сложил карандаши обратно в коробочку, но так, чтобы было видно, что их нужно заточить.
Опять шаги, пока глухой стук об окошко между коридором и комнатой не привлек меня.

Тот самый старший мальчик, уже раздетый в толстовке с капюшоном.
— Тебя как зовут? — спросил он, поднимая младшего, видимо на какой-то стульчик, так что я стал его тоже видеть.
— Артёмка! — мне было до того приятно поговорить с ребятами! — А Вас как?
— Я Лёшка! — младший показывал на себя, потом перевел руку на старшего и выдал. — а его Кирилл!
— Ты давно уже в распределителе? — спросил Кирилл.

Я не знал, что такое распределитель, поэтому просто уставился на него. Наверняка взгляд у меня был тот самый — какой бывает у школьника, если ему вдруг начинают рассказывать про термодинамику.

— Ну… — Кирилл ткнул пальцем в стекло. — В этой комнате ты давно?

И тут до меня дошло.

Распределитель.

— Хи-хи-хи, не, — я рассмеялся. — Вчера привезли сюда! — мой голос был звонкий, чёткий, как хорошо натянутая струна. — А сколько тут держат обычно?

— Ну, обычно часа два, — заметное замешательство мелькнуло у него на лице. — Скоро выпустят, наверное… — он огляделся по сторонам.

Мне стало легче. Значит, сюда приводят всех. И через пару часов выпускают.
У меня ситуация посложнее, но всё равно — скоро и я буду гулять, как остальные.
И наконец-то смогу поесть.

Живот предательски заурчал. Я сам удивился этому звуку и, будто пытаясь его заткнуть, схватился за живот.

— Ты кушать хочешь? — заметил Кирилл.

— Ага… — я кивнул. — Но мне пока нельзя. Тётя Люба сказала, — я грустно опустил голову, а потом вспомнил про Лёшку. — А вы здесь живёте?

— Угу! — Лёшка подпрыгнул от радости, словно не веря, что его вообще заметили. — И ты с нами будешь!

— Чего несёшь? — Кирилл дал ему лёгкий подзатыльник и посмотрел на меня. — Не слушай его. Никто не знает, с кем ты будешь.

— Чего-о? — Лёшка скорчил недовольную, но всё равно любящую моську Кириллу. — У меня в комнате есть место! И у нас единственная группа… — он осёкся и посмотрел на меня. — А тебе скока лет?

— Десять… — я пожал плечами. — Вроде… десять.

— Вроде? — Кирилл уставился на меня с явным недоверием.

— Да, — я вжал голову в плечи. — Понимаешь, я ничего не помню… — мне стало по-настоящему неловко.

— Оу… — Кирилл помолчал. — Ну, раз тебе десять, значит, правда к нам, — он улыбнулся Лёшке и потрепал его по волосам.

— Позовёшь дядю Мишу? — нетерпеливо выпалил Лёшка. — Тёмочка же голодный!

Он очень смешно упёр руки в бока и уставился на старшего с таким видом, который уже не угрожал, а прямо кричал:
делай — или укушу.

Взгляд Кирилл метался между мной и Лёшкой и куда-то в сторону, когда он отошел от младшего и повернувшись побежал.

— Вот, сейчас позовёт — в мальчике горело пламя гордости за свой поступок.
— А кто этот дядя Миша? — я прислонился к этому пластмассовому на ощупь стеклу щекой, будто так можно увидеть больше.
— О, это наш воспитатель в группе — Лёшка рассказывал о взрослом так задорно, тепло, что казалось я его ощутил на себе. — он тебе обязательно понравится!
— Хорошо — я посмотрел на его голубые глаза.
Мальчик жил в потребности нежности и любви. В нем сочилась просьба тепла, признания и лёгкая требовательность. Требовательность к себе, причём странная: не мешать другим.
Он, видимо, что-то почувствовал, разорвав наши взгляды и крикнув, что скоро вернется — побежал вслед за Кириллом.

Я отодвинулся, осмотрел эту комнату. Тень уже захватила почти целиком её. А внутри была уверенность, что про меня не забыли. И вот-вот произойдёт что-то важное.

Приобщение

Я не злился на ребят из-за того, что их долго не было.
Просто лежал на кровати.

Скомканные два листа из раскраски, свернутые в маленький мячик, стали моим настоящим утешением. Я подкидывал его вверх и ловил снова.

В голове, на тонких струнах чувств, играли мысли. Я знал свою судьбу. Она была тесно переплетена с этими двумя.
Но как именно — не было даже намёка на понимание.

На потолке висела странная лампа. Четыре белые трубки в алюминиевой рамке, подвешенной на двух чёрных проволочках. Я ни разу не видел, как она светит.

Мысли гуляли, как этот мячик: уходили вверх и возвращались ко мне в руки. Кажется, я успел обдумать всё — кроме желания сходить в туалет.

Оно просто пришло.

Внезапно.
И настойчиво.

Глупое и детское — «где пописать» — пронеслось в голове, словно вода по сухому руслу. Я оглядел комнату, будто и правда не знал, что здесь нет туалета.

Мало того что стало смешно от собственного действия, так ещё и мой «мячик» упал мне на голову.

Интересно…
А я вообще осмотрелся, чтобы понять, куда пописать?

И снова взгляд приковала ваза с искусственными подсолнухами в углу, за столом.

Фу, Тёма!

Я громко и звонко засмеялся, плюхнувшись с кровати. Приподнялся на локтях, подставив ладони под голову. А в голове дразнилась мысль:
«И что теперь делать?»

Я просто смотрел на плитку на полу — большую, белую, с бежево-розоватыми звёздочками. Странно, что я не заметил этот рисунок раньше.

Я вскочил и направился к двери — с твёрдым намерением выйти и попроситься в туалет. Но, дёрнув ручку, с сожалением понял: дверь закрыта.

Внутри появилось горькое, странное чувство.
Будто оно меня медленно жевало.

Танец желающего писать — именно так я назвал свои перескакивания с ноги на ногу.

И теперь эта дурацкая ваза…
моё желание уже не казалось таким уж стыдным.

Может, постучать?
Подождать?
Кирилл и Лёшка?
Или тётя Люба?

Я уставился в белую дверь — гладкую, как серое небо, — и прижался к ней ладонью.

Только не смотри на вазу.
Тёма.
Пожалуйста, не смотри на неё.

Я боялся повернуться — словно внутри уже было принято решение.

Ну уж нет!

С этой мыслью я начал стучать в дверь — будто был барабанщиком в очень ритмичном произведении. Звук выходил глухим, и я даже почувствовал пустоту за глянцевой поверхностью. Словно дверь была полой.

— Ау-у-у! — мой голос оказался ужасно писклявым. — Я сейчас описаюсь!

От собственных слов паника стала только больше, чем вообще заслуживала.

Рука замерла в воздухе.
Сначала — от шока.

Мне было тепло.
И мокро.

Ушки горели.
Становилось невыносимо неловко.

Упс.
Ну бли-и-ин.
ТЁМА.

Я медленно опустил голову.
Желтоватое пятно на штанишках расползалось к носкам быстрее, чем краснота по моему лицу.

Повернувшись спиной к двери, я осмотрел комнату.

Спрятаться под кроватью?
Под одеялом?
Под столом?

Становилось неприятно. И уже не так тепло.

Спрятаться или нет?

Щелчок за спиной оборвал все размышления.

Я обернулся — в дверях стоял взрослый мужчина, а за ним мальчишки.

— Ну! — старший влетел первым. — Я же говорил, его забыли!

Кирилл зачем-то поднял меня на руки — мокрого. Я даже поразился: это я такой лёгкий или он такой сильный? Сжал кулачки, пытаясь себя оценить.

— Дурдом… А где Люба? — мужчина стоял у входа, придерживая дверь. — Иди, принеси чистые вещи, — сказал он Лёшке. — А ты неси его в ванную, — кивнул Кириллу.

Неловкость внутри набирала силу.
Я вообще-то мокрый.
На руках у другого мальчика.

— Давай я сам? — виновато посмотрел я на Кирилла.

— Куда уж сам-то? — раздался голос дяди Миши. — Пусть несёт. Всё равно испачкался.

Кирилл был особенным.
Абсолютно.

Его боль внутри была такой большой, что словно разъедала его изнутри. Он прикрывал её заботой и каким-то безусловным служением цели. Какой — не читалось. Было понятно только одно: таких, как он, я пока не встречал.

От него пахло бананом, свежим воздухом и немного — потом. Эта смесь странно контрастировала с той красной, жгучей болью, которую я в нём чувствовал.

Он дышал тяжело, но держал крепко.

Мы шли через зал. Я почему-то боялся поднять голову — уткнулся лицом ему в плечо. И лишь через маленькую щёлку между нами смотрел на дядю Мишу, который шёл следом.

Мы шли по лестнице, и я вдруг почувствовал дрожь — словно Кирилл устал. Я попытался оттолкнуться и спрыгнуть ему к ногам.

— Чего? — он откинул голову назад, глядя на меня. — Грохнуться решил?

— Хи-хи, — я смотрел на него, такого заботливого. — Тебе же тяжело!

— Ни фига мне не тяжело! — Кирилл ещё увереннее перехватил меня и продолжил идти.

— Ты только не геройствуй, — голос дяди Миши был тёплым, как бархатный плед.

Его ладонь легла на плечо Кирилла. Тот сразу странно дёрнулся — всем телом. Мужчина тут же убрал руку, прикусил губу, и его взгляд на спину мальчика был полон сострадания.

Я отодвинулся и посмотрел на Кирилла. Прямо в карие глаза.
Глубокие, как нетронутый тысячелетний лес, отражённый в капле дождя.

Нужно будет вылечить.

Потом.
Когда останемся одни.

Эта мысль поразила меня своей уверенностью и абсолютностью: не было ни единого сомнения, что я смогу.

Но как?

Боль в теле мальчика была, как натянутые струны — напряжённые, до красноты. Я смотрел на них и понимал: наверное, могу дотронуться. Но какой-то внутренний закон моего существа запрещал делать это сейчас.

Я снова уткнулся ему в плечо и послушно ждал конца пути.

— Как зовут-то? — дядя Миша нежно коснулся моей головы.

— Артёмка! — радость от внимания, сжатая в одно слово, вырвалась с нескрываемым любопытством. — А вы дядя Миша, да?

— Дядя… — Кирилл чуть завибрировал, посмеиваясь. — Ну всё, теперь ты будешь дядей.

— Да просто Миша, — он смягчил взгляд. — Можно без «дядя».

Миша обошёл нас и открыл дверь — железную, гладкую, глубокого чёрного цвета, с мелкими вкраплениями, отражающими свет, словно ночное звёздное полотно.

Внутри пахло уютом: чем-то шоколадным, с апельсиновыми и древесными нотами — наверное, от мебели. Кирилл быстро скинул обувь и двинулся вглубь бежевого коридора.

— Тебе твои вещи принести? — спросил Миша так, что я не сразу понял, кому именно.

— Ага, — раздалось у меня над ухом. — Или я так завалюсь в твою комнату телек смотреть!

Шаги Миши сопровождались искренним смехом.

И почему-то внутри уже не осталось ничего, кроме приподнятого, доброго ощущения мира.

Кирилл, чуть присев, нажал на выключатель света и ногой открыл дверь — мы зашли в ванную. Он поставил меня в ванну и погладил по волосам. Потом взялся за низ маечки. Я даже поднял руки, ожидая, что он снимет её.

— Ты чего? — он резко дёрнул за ткань, и маечка сразу порвалась. — Это одноразовые вещи, — он показал мне тряпку.

— Фигаси ты сильный! — я так и не понял про «одноразовость», зато искренне поразился его силе.

Аналогичным способом он снял с меня штаны, свернул всё в один комок и бросил в серый бак у стены напротив.

— Угу, — ему явно понравилось, что я увидел в нём силу. — Отойди, дай воду включу.

Кирилл отодвинул меня в сторону и повернул кран. По поднимающемуся пару я понял, почему он сначала убрал меня подальше, и стал крутить штуки с красной и синей наклейкой. Он подставлял руку под струю, настраивая температуру.

Я смотрел на него и радовался, что бывают такие заботливые мальчишки.

— Во, — он взял мою руку и подвёл к воде из лейки. — Норм?

Я кивнул — и тогда он поставил меня целиком под струю.

Стою под водой — тепло и хорошо.
Но… что делать-то?

Мне снова стало неловко, и я уставился на него. Киря, закатив глаза, схватил какую-то баночку, надавил на неё и вылил на ладонь серебристую жидкость.

— Ты вообще… — ворчал он. — Мыться тоже не умеешь?

По его улыбке было ясно: за показным недовольством скрывалось настоящее желание позаботиться.

В какой-то момент пены на мне стало так много, что я сдул её прямо на него. Кирилл не растерялся — взял пену и размазал себе по всему лицу, скорчив такую смешную рожу, что я не смог сдержать смеха.

— А ты прикольный! — неожиданно для себя сказал я.

— Ты тоже, — он снял лейку со стены. — Давай, смывай всё.

Я покружился, словно первая снежинка в зимнем лесу, и начал стряхивать с себя пену.

Блин…

Видимо, не так надо.

Я остановился и огляделся. Пена была везде. Особенно на старшем братике: на его голубой футболке появились плотные белые облачка, будто их подгонял ветер, и они медленно сползали вниз.

Улыбка на лице мальчика была такой больной и искренней, что мне показалось — я увидел в ней зелёные струнки. Такие редкие в этой алой глубине. Сердце сжалось, и мне захотелось коснуться этой боли.

Но Кирилл просто отвернулся и взял огромное полотенце. Махровое, но такое мягкое, что оно оказалось даже приятнее голубого пледа. Резкими, но одновременно бережными движениями он всё увереннее водил им по моему телу.

— Вы чё, уже помылись? — голос был знакомый. Это Лёшка. — Вот, короче… — раздался глухой шлёпок, а затем хлопок двери.

— Ну, — Кирилл убрал полотенце с моей головы. — Давай, одевайся.

Рядом, на маленькой синей пластмассовой стойке с полотенцами и вещами, лежала стопка одежды. Я вышел из ванной и, разобрав её, нашёл трусы и маечку — быстро натянул их. Потом штанишки, носки и сверху зелёную толстовку. Точь-в-точь как у Лёшки. Только эта пахла новизной.

Пока я одевался, на полу образовалась небольшая кучка из вещей Кирилла. Он быстро прошмыгнул в ванную и закрылся шторкой с акулами и разными игрушками.

Передо мной было зеркало — прямо над раковиной. Я уставился на маленький стульчик под ним и решил встать.
И дело было даже не в том, что зеркало запотело. Я просто не доставал до него. Слишком маленький.

— Тёмочка, пошли, — в открывшейся двери стоял дядя Миша и протягивал руку.

Я быстро соскочил со стульчика и, подавшись вперёд, ухватился за его большую тёплую ладонь.

— Кушать скоро принесут! — маленький ураган Лёшка подлетел к нам, будто только этого и ждал.

— А ребята все пришли? — спросил дядя Миша.

— Ага! Уже в твоей комнате! — Лёшка подпрыгивал, словно это было важнейшее событие дня.

Мы прошли, может, метра полтора и зашли в большую комнату. Она была длинной и светлой. Бежевые обои с какими-то белыми цветочками. Оранжевый диван — огромный, из жёсткой ткани, но яркий, как будто светился сильнее любого глянца.

На диване сидели ребята и смотрели игру по большому плоскому телевизору на стене. Под ним стояла аккуратная тумбочка, заваленная прямоугольными коробками с играми, а между тумбочкой и телевизором висели разноцветные джойстики.

— Вот! — Лёшка, почти задыхаясь, тыкал в меня пальцем. — Наш новенький!

Я ловил на себе внимательные взгляды. Хотелось рассмотреть каждого. Самым близким оказался серый мальчик — в смысле, по одежде.

— Миша, — сказал он и протянул мне руку.

И снова я растерялся. Может, я и правда глупый? Опять не знал, что делать.

Лёшка схватил мою руку и вложил в его. Миша пожал её, слегка сжав ладонь, потом отпустил и прищурился.

— А тебя как зовут?

— Тёма, — не сказал, а будто выдохнул я.

Мы познакомились со всеми. Ребята были разными, но что удивительно — добрыми. Мне было странно: почему они все такие раненые, но при этом так безусловно открыты ко мне?

— Понятно, — сказал Васька, самый старший. — Ну всё, теперь Лёха у тебя братан будет. Отстанешь наконец-то!

Почему-то все засмеялись. Кто-то толкнул соседа локтем, кто-то закрыл лицо рукой.

А Лёшка просто подошёл и обнял меня.

— Не, — он повернул голову к дивану. — Просто теперь мы вдвоём будем тебя доканывать!

— Чёрт… — театрально ударив по подлокотнику дивана, протянул Васька. — Точно!

Запах мяса мгновенно наполнил рот слюной, и я вспомнил, что хочу есть так сильно, будто готов поглощать горы и выпивать океаны. Урчание в животе прозвучало так громко в неловкой тишине, что дядя Миша тут же скомандовал всем идти на кухню.

Мою руку схватил Максим — аккуратно, но уверенно — и повёл меня в коридор. Я оглянулся на Лёшку: он, словно маленький кенгурёнок, стоял рядом с Васькой. Будто у того была сумка.

Так мы и оказались на кухне.

На плите стоял железный поддон с чем-то большим, горячим, пахнущим картофелем и мясом. А ещё в воздухе висел запах какао — такой густой, что казалось, его можно поймать руками.

— Это теперь твоё место, — сказал Максим и усадил меня на стул.

Я сел и, ёрзая, смотрел на взрослого, который доставал тарелки.

— Ну наконец-то, — сказал Дима, кивнув в сторону двери.

Там стоял Кирилл — с чуть влажными волосами.

— Мы его с тобой и Лёшкой посадили, — голос Васьки был полон насмешливого сарказма. — Нянечка.

Кирилл ничего не ответил. Он просто сел рядом, погладил меня по голове и кивнул Лёшке, который уже устроился слева от него.

Когда ребята начали вставать, Кирилл не дал мне и Лёшке подняться — просто нажал ладонями на плечи. Я посмотрел на Лёшку — тот спокойно кивнул.
А я так не мог. Ёрзал, крутился, махал ногами. Жадно провожал взглядом каждую тарелку, которую несли ребята.

— Держи, — братик поставил передо мной тарелку и дал вилку.

Я уже ничего не видел. Только вдыхал запах — жадно, глубоко. А потом посмотрел на вилку и будто замёрз на секунду.

Я глянул на Максима и, повторяя за ним, принялся срочно поглощать эту вкуснятину.

Бархатный, обволакивающий вкус молочного картофеля оказался лишь обманом перед настоящим взрывом — мясом. Кажется, я закрыл глаза и замер слишком надолго: Кирилл тряхнул меня за плечо.

— Ты как? — он выглядел заботливо испуганным.

— Вкусна-а-а… — выдохнул я, и в голосе будто растекалось само удовольствие.

— Блин, — хихикнул Вадик, — а он мне нравится!

Ребята засмеялись. Я с полным ртом попытался улыбнуться — и лучше бы этого не делал. Потому что то, что я выдал им в ответ, не понял никто. Включая меня самого.

Я быстро доел всё, что было в тарелке, уронил вилку и принялся жадно слизывать остатки картофельного пюре. И если бы не шлепок по затылку, я, кажется, умял бы и саму тарелку.

— Совсем балбес? — удивлённо сказал Кирилл, забирая у меня тарелку.

Я оглядел лица ребят. Кто-то был растерян, кто-то смеялся — будто только что посмотрел хорошую комедию.

— Столько же положить? — с лёгким укором спросил Кирилл, стоя у поддона с едой.

— Ага! — я непроизвольно закачал головой, как заводной.

— Ты чё, из тайги вышел? — спросил какой-то мальчик, имя которого я уже забыл. Он посмотрел на меня, потом на свою тарелку — у него там ещё и половины не было съедено.

Я просто улыбнулся ему и продолжил влюблённо смотреть на еду, которая плюхалась мне в тарелку из рук Кирилла.

Он вернулся к столу довольно быстро — а я уже едва не выхватил у него тарелку.

— Ору, — сказал кто-то и засмеялся.

— Захлопнись, — голос Кирилла прозвучал жёстко и угрожающе. — Тебя запирали в распределке на сутки?

— Так, — голос дяди Миши прогремел, как раскат грома. Властный. Непоколебимый. — Кушаем молча.

Я ел, почти не обращая внимания на окружение.
Или просто стало слишком тихо.
Лишь звон вилок да редкие шаги встающих ребят.

Когда я доел до конца, по телу разлилось тепло. Стало так хорошо, что захотелось быть плюшевым мишкой — в руках у взрослого.

Я поднял голову и огляделся.
Дядя Миша сидел там же — у самого торца стола, под часами. Рядом Кирилл, уже без тарелки. Он просто сидел, подперев голову рукой, и смотрел на меня.

— Наелся? — спросил Кирилл, забирая тарелку.

— Ага, — я выгнул спину, показывая набитый животик. — Вкуснятина такая!

— М-да… — голос дяди Миши прозвучал задумчиво.

Он встал, взял меня за руку и повёл показывать «квартиру». Как оказалось, таких здесь много. В каждой группе — по десять мальчиков или девочек, в зависимости от этажа. Я удивлялся: каждая из шести комнат была по-своему особенной.

Первая — уже знакомая, с оранжевым диваном, — была комнатой воспитателя, а днём служила общей «гостиной». Там можно было посмотреть мультики, футбол или поиграть в приставку.

Другие четыре комнаты были одинаковыми по размеру. В них жили старшие мальчики. В каждой — строго по две кровати. На дверях висели таблички с именами.

Когда мы подошли к последней двери, дядя Миша достал табличку с надписью «Артём Клён» и снял с неё белую защитную полоску.

— Вот, возьми-ка, — он передал её мне и аккуратно приподнял за подмышки. — Давай, клей.

Я приклеил её чуть ниже таблички «Алёша Рябинин».

Рябинин и Клён.

Забавно.

— Ну всё, — бросил Кирилл, обнимая Лёшку. — Иди, показывай ваш новый лес, — хихикнул он.

А я, повернувшись в руках, которые уже хотели меня опустить, просто вцепился в дядю Мишу. Он выпрямился и словно боясь, и находясь в ступоре обнял. Слишком нежно, но по-настоящему заботливо.

Лёшка прошмыгнул вперед и открыв дверь осветил лицо воспитателя сладким апельсиновым светом. А я не спешил смотреть.

Мне тепло.

Меня держит взрослый человек.

Хороший взрослый.

И будущее не нужно торопить.

Оно и так придёт.

Глава II

Мой мир был свежим — как новый рюкзак с ещё не сорванной этикеткой.
Как моя — на двери.

Лёшка валялся на кровати.
Утро разбудило птиц — они перекликались где-то между улицами за окном.

Я тихо поднялся. В голове стояла лёгкая пелена — словно у взрослого после праздника. Немного шатало. Я оглядывался вокруг и думал: а вдруг всё это — игра?

Внутри что-то трепетно шелестело, будто у меня всё ещё был шанс проснуться.

Кровати стояли ровно напротив друг друга — метра в двух. У единственного окна тянулся длинный стол, от края до края. И три тумбочки. Заметил: здесь повсюду столы без ножек.

Я немного отряхнулся, надеясь сбить с себя тяжесть сна.

Посмотрел на лицо Лёшки — в маленькой лужице слюней. Он спал безмятежно. Его струнки были разными. Мне стало интересно: почему я их вижу? И в чём их предназначение?

На носочках, крадучись, я подошёл к кровати Алёши.
Солнце, поднявшееся до середины окна, било прямо в глаза — ярким восходом.

И тут в нос ударил странный запах.
Резкий. Неприятный.
Он тут же вернул меня ко вчерашнему эпичному финалу саги «тюрьма распределения».

Теперь я мог разглядеть эти странные сплетения ближе.

Я смотрел на них в упор: красные, розовые, зелёные… тут были буквально все цвета. Некоторые – толстые, другие тонкие.

Ерунда какая.

Я тихо протянул руку и дотронулся до тонкой алой нити.

И в голове вспыхнуло — видеорядом.

Я бегу.
Хочу догнать его — того, кто убегает не от меня, а с кем-то другим.

Я падаю.

Из ладони, стёртой об асфальт, капает красное.
Но мне…
мне нельзя плакать.
Тем более — никто не видел.

Я застываю в немом крике, глядя вперёд.

Поднимаюсь.
И бегу дальше.

Говорю себе:
мне не больно.

Удар — будто по голове.
Меня резко возвращает в этот момент.

Я вижу, как ниточка исчезает.

Я опустил взгляд на ладони.
Ничего.

Потёр место, где должна была быть боль, — но оно не болело.

Как это работает?
Что…

Я будто забыл, как стоять. Меня повело, немного затошнило. Совсем недолго — меньше пяти секунд.

Я снова смотрел на этот бесконечный ряд и вдруг задумался: а смогу ли я раздвинуть его? Найти какие-то другие струны? Чем они отличаются?

Я повёл рукой, словно смахивая их в сторону.

Удивительно — я точно соприкасался с ними, но ничего не происходило.

Значит, мне нужно захотеть попасть в какую-то одну.
Именно в неё.

Мысль прозвучала убедительно.

Я заходил всё глубже, будто летел внутри леса. И тогда увидел её.

Чёрную.
С тёмно-красными бликами.
Толстую, как дуб.
Пульсирующую — словно сердце.

Волнение нарастало.
А я уже решился.

Чем ближе пальцы подходили к струне, тем сильнее по ним било.
Больно.

Я отдёрнул руку.

Что это?
А вдруг…

Мысли в голове носились роем пчёл, ударяясь об отсутствие ответов.

Имею ли я право так поступать?
Имею ли право знать, что у него внутри?

А если даже исправлю это —
останется ли он таким же?

Я смотрел на белое лицо с лёгким румянцем — и мне стало по-настоящему страшно.

Я почти нарушил.
Не знаю, что именно, но был ужасно близок к беде. Или…

Я не понимал, к чему.

— Ты чего это? — голос отрезвил меня.

Я смотрел на аниме-портрет напротив.

— Картина крутая, — сказал я, даже не прячась за улыбкой. Просто развернулся и пошёл к двери.

Было чёткое осознание:
ему, наверное, стыдно, если я увижу, что он описался.

Выйдя из комнаты, я направился к кухне.
Единственное место, которое по логике должно было быть пустым, оказалось занято Кириллом.

Он почему-то спал, уронив голову на стол и подложив под неё обе руки.

Мне стало не по себе.
Я боялся.

Но, в отличие от Лёшки, здесь почти все струны были толстыми и красными. Плотными. Тяжёлыми.

Стало по-настоящему страшно.

Я понимал: если даже в той тонкой алой ниточке была боль,
то, что должно скрываться здесь —
в этом тёмном лесу страданий?

Я не смог найти в себе силы.
Я не знал, как могу ему помочь, но был уверен — разберусь. Когда-нибудь.

Жалость.

Хорошее ли это чувство?

Наверное, любой здесь предпочёл бы исчезнуть,
чем стать объектом жалости.

Но… кто вообще поймёт, что я его жалею?

Мои руки сами обхватили Кирилла.

Он дёрнулся резко, вслепую —
и локтем ударил меня по носу.

От полной неожиданности я упал и вскрикнул.
Сидя на полу, я перебирал ногами, не понимая зачем.
Во мне было только одно желание — спрятаться.

За что?

Может… я что-то в нём задел?

Меня затошнило сильнее.
И тут я почувствовал это дурацкое мокрое тепло на лице.

Я вытерся.

Вся ладонь была в крови.

Дыхание сбилось — рвалось, не слушалось.
Я не понимал:
что именно я сделал не так?

Мне было всё равно на мир вокруг.

В голове был ответ.

Я ударил себя по голове.

Тут. Есть. Ответ.

Но с каждым ударом приходила одна и та же картинка.
Та, что я рисовал в распределителе.

Деревья.
Дуб за окном.
Лес.
Трава.
Земля.

Меня схватили за руку. Я попытался ударить ещё.

Мне непонятно!

— Ты за что его избил?! — раздалось рядом.

Глухой удар.

Я увидел, как Кирилл падает.
Над ним стоял Вася.

Внутри меня вспыхнул огонь. Не злость — что-то первородное. Такое, что рвёт всё на своём пути.

Я вскочил. Попытался оттолкнуть руку Вадика — он вцепился мёртво, удерживал.

Тогда я посмотрел ему в глаза.
И дал ему этот огонь.

Мне было плевать на всех, кроме братика на полу.

— Да он бешеный… — Вадик отдёрнул руку, отшатнувшись в страхе.

Я кричал, чтобы прекратили.

А Вася будто сам стал зверем — бил Кирилла снова и снова, без капли сомнения.
Без сожаления.

Кирилл лежал.
И ему тоже было всё равно.

Тогда я просто упал на него.

И он меня обнял.

И только сейчас — обнимая меня, чувствуя, что я не виню его —
он заплакал.

Он дрожал, ему было плохо. Но когда ребята разошлись, я заметил странную вещь:
среди всей красноты струн билась и росла другая — зелёная.

Она была настоящей.
Самой толстой.

Но… её не было, когда я подходил.

Кирилл плакал и всё извинялся. А я не понимал, зачем такой добрый мальчик извиняется. Мне уже было ясно, что произошло и почему. Не знаю как. Просто — ясно.

— Слушай, — я коснулся его щеки. — Не плачь, пожалуйста.
Внутри было ощущение, что нужно как-то всё исправить.
— Пошли погуляем?

— И не боишься? — он посмотрел на меня с такой надеждой, что мне трудно было её описать.
Будто это маленький остров: либо прыгнешь и выживешь, либо сразу — к водопаду.

— Ты хороший, — я положил голову ему то ли на грудь, то ли на ключицу. — Ты не обидишь.

Его руки дрожали, но вдруг стали крепче. Он встал, так и держа меня на руках.

В дверях стояли воспитатель, Вася и Вадик. Я видел: Кирилл не хочет ничего, кроме как быть рядом со мной…
Или я себе льстил?

— Даже знать ничего не хочу, — воспитатель развёл руками и, разворачиваясь, пошёл по коридору. — Где йод — ты знаешь!

Мне было интереснее смотреть на Вадика. Он откровенно меня боялся.
И это было смешно — он же старше и крупнее.

Я отлип от Кирилла, подбежал к Вадику и прыгнул ему на руки.

— Прости, если напугал, — шепнул я.

— Какао будешь? — спросил Кирилл, глядя на меня с ревностью.

— Ага! — крикнул я.

Вадик опустил меня, будто всё понял без слов.

— И Вадик тоже! — я потянул его за руку, усаживая за стол.

Мне была непонятна эта глупая иерархия.
Почему старший обидел Кирилла, не разобравшись?
Почему воспитатель повёл себя так, будто это утренний ритуал?
Почему я такой страшный, когда злюсь?
И почему Кирилл… такой раненый?

Мысли крутились, не жалея меня.
И только стук кружки о стол и горячий аромат какао смогли выдернуть.

— И что это было? — Вадик смотрел то на братика, то на меня.

— Я упал, — сказал я, поражаясь чистоте собственной лжи. — Очень странное ощущение в носу было.

— Он прикоснулся, когда я спал, — Кирилл дул на какао.

— А-а-а… — протянул Вадик. — Ну тогда понятно.

— А мне сказать не судьба было? — Вася стоял в проёме двери.

Почему-то я его сильно невзлюбил.
Внутри будто остался тот самый огонь —
и вспыхивал даже от его голоса.

— А ты чего? — я встал напротив него. — Самый глупый и никого из ребят не знаешь?

Я ударил его. Зная, что даже комар причинил бы больше вреда.

— Хочешь меня тоже побить?

И в этот момент я понял.

Я не злюсь.
И это вовсе не огонь.

Это — бессилие.

В Васе была вина. И какая-то детская, наивная неловкость. Он тоже был добрым.
Он тоже хотел защитить.
Просто не умел иначе.

— Отстань от Васьки, — голос Кирилла прозвучал так, будто это был последний и самый главный судья в моём мире.

Я сразу отошёл обратно к столу.

— Совсем больной? — он смотрел на меня с осуждением. — Никогда не лезь на старших. Это он, — братик кивнул на Ваську, — у нас добряк. А так могут и башкой в футбол поиграть. Понял?

А я не понял.

Его избил Вася.
И он же его защищает.

Бред.

— Вась, я тебе тоже сделал, — Кирилл кивнул на кружку у плиты. — Садись уже.

— Блин… — Вася подошёл, осунувшись, шаркая ногами. — Прости, братан.

Кирилл безмолвно кивнул.
А потом посмотрел на меня своими карими глазами.

Это был удар ниже пояса.

Я сразу его прочёл —
а он даже не подумал отвести взгляд.

Мальчик, выбравший путь самопожертвования.
В его жизни нет места простому «я».
Его интересуют другие.

И правда.

Помнишь ту зелёную струну?
Как только он рядом со мной или нужен Лёшке — она появляется.
Если несёт на руках или обнимает — становится больше.

— Не надоело всех читать? — он улыбнулся. Улыбка была поддельной, грустной. — М-м?

Я просто отвёл взгляд и хлебнул еще какао — чтобы занять рот.

Как всегда, вышло глупо:
мне стало слишком горячо, и я, не выдержав, открыл рот.

— А он мне нравится! — Вадик поднёс полотенце к моему подбородку и наклонил голову. — Балбес, ха-ха!
— Ты тоже заметил? — теперь Вадик обращался к Кириллу, вытирая мне рот. — Я его аж испугался!

— Кого этим удивить-то собрался? — Вася обвёл нас взглядом. — Мы тут что, самые, типа, здоровые?

— Не, Тёма другой, — Кирилл говорил тихо. Уставший взгляд был прямым, как лезвие. — Я его даже близко не могу прочесть. А он… копошится так…
Он не договорил, но и так было ясно: глубоко. Основательно.

Тишина была только в словах.

И Вася, и Вадик смотрели на меня — как наездник на волка: вроде и сверху, а страшно.

И что теперь делать?

Прочитай их.

Точно.

Раз уж они уставились на меня — я прочту.
Всё. До самой глубокой сути.

Вадик и так был добрым. Я знал: его можно оставить на потом.
А вот Вася…

Он был другой.

Снаружи — неприступная скала.
Бледно-зелёные глаза.
И что-то за ними — тяжёлое, не показное.

Я вижу людей — каждого как отдельный мир.
У тех, кого я уже сумел прочесть, эти миры порваны: под землёй — пропасть, иногда слишком большая, чтобы добраться до другого островка.

У взрослых миры чаще пригодны для жизни.
Наверное, так и должно быть.

Я верил, что у детей просто иначе — они только учатся их строить.
Но я видел Лёшку. Да, там были трещины, но это был целый мир.

А что, если ты падаешь не на землю, а сразу в океан?
И больше ничего нет.
Только хрупкий плот, который несут волны — не столько по курсу, сколько по вероятности выжить.

Вася и был этим океаном.

Так его видели и ребята.
А я… я умел падать и не бояться. Я знал: это загадка.

Вопрос был только в цене.

Я её не знал.
Мне казалось — это глупая, обычная игра.

Но не как со струной.
Этого я не ждал.

Кровь лилась из носа. Руки дрожали.
Я стоял перед взрослым. Кулаки сжаты.

Удар.
Ещё.

Сил не было. Ничего не было — кроме воли.
И этих сжатых, бесполезных кулаков.

Ещё удар — и я провалился в чёрную пелену.

Вдохнуть было больно.
Нос жгло.

Вадик держал полотенце.
Я дрожал.

А Вася плакал.

— Идиоты, — бросил Кирилл и подошёл к раковине. — Я же говорил: он сильнее.

— Что это было?.. — Вася пытался остановить слёзы. — Как ты смог?

— Не знаю, — я пытался прийти в себя. — Это ты скажи…
Почему ты не защищался?

Я сказал что-то не то.

Вася резко перестал плакать.
Отшатнулся.
Споткнулся о стул и упал.

Кирилл рванулся к нему, протянул руку —
Вася грубо оттолкнул её и выбежал из кухни.

— Ну п… простите, что? — Вадик выглядел самым потерянным. — Чё это было?

Его взгляд метался, как птица в клетке:
то на меня,
то на Кирилла.

А внутри у меня было так тяжело,
будто я сделал что-то очень плохое.

Но я не понимал —
почему Вася отреагировал именно так.

— Прекращай так делать, — Кирилл уверенно сжал мне плечи. Не больно. — Не с нами.

— Да объяснить не хотите? — Вадик никак не унимался. Он бросил полотенце на стол. — Или вы меня не слышите?

— Он, — Кирилл чуть приподнял меня и шлёпнул ладонями по плечам, словно приводя в чувство, — прочёл Васю.

— Гонишь? — Вадик нервно усмехнулся, всматриваясь в коридор и говоря уже тише. — Он же пустой. Там нифига нет. Чего его читать?

— Там всё есть, — сказал я, глядя на его губы и боясь поднять взгляд выше. — Как и у тебя.
Я запнулся. — Просто… у него очень больно.

— Ладно, хватит, — Кирилл сильнее сжал мои плечи. — Мы гулять-то идём?

Я поднял на него глаза и виновато кивнул. Но в его взгляде не было осуждения. Вообще никакого.

Он вышел в коридор.
А я остался с озадаченным Вадиком и чуть подстывшим какао — с тонким белым налётом сверху.

Вскоре Кирилл позвал Вадика, и они заперлись в комнате Кирилла и Васи.
А я снова и снова прокручивал увиденное. Пытался вспомнить ощущения.

И одно было главным.

Бесконечная любовь.

Он любил того, кто его бил.

Моё понимание мира людей впервые дало трещину.
И — не в их пользу.

Кажется, я даже не заметил, как уснул, вернувшись в нашу с Лёшкой комнату.

Было странное чувство: будто ничего не изменилось — Лёша всё так же сопел на кровати.
Разве что я сам лежал одетый, поверх покрывала.

В открытой двери стояли Кирилл и Вася.
Последний выглядывал из-за спины Кирилла, как маленький страус, который ещё не решил — прятать голову или пока рано.

— Ты дрыхнул, что ли? — удивлённое лицо Кирилла говорило и без слов. — Идём!

В руках у него была тёмная куртка — по размеру ровно на меня. Или на Лёшку.

Я встал с ожиданием чего-то нового. Кирилл тихо прикрыл дверь и включил свет в коридоре.

— Зацени, — братик приложил куртку к моим плечам. — Это Васька тебе выбил!

При свете она выглядела совсем иначе: тёмно-зелёная, с оранжевыми манжетами и линиями. Всё было настолько органично, что хотелось сразу же её нацепить.

— Ты ещё буты посмотри, — всё так же из-за спины, своим глубоким голосом, сказал Вася.

Полностью одевшись, я рассматривал себя в длинном зеркале у входной двери.
Шапочка — голубая, будто снежок, в который кинули кусочек неба. Помпончик сверху — беленький и пушистый, как хвостик зайчика.

Ботинки — модные: мягкие, шершавые на ощупь, с синеватым оттенком. Радовало, что всё вместе смотрелось естественно. Даже куртка — в ней я оставался маленьким, а не превращался, как другие ребята, в надутый шарик.

— Красива-а-а… — я шумно выдохнул от восторга, едва не захлебнувшись эмоциями.

Васька даже хихикнул.
Вот тебе и «самый старший».

Я подошёл к нему и обнял. Он дёрнулся — заметно.
Наверное, не ожидал.

Я улыбнулся и уткнулся ему в бок. Потом повернулся, взялся за протянутую руку Кирилла — и мы пошли к выходу.

Выйти на улицу после таких тяжёлых дней оказалось настоящим удовольствием.
Природа будто заигрывала со мной: солнце пускало зайчиков сквозь ещё зелёную листву, ветер был ласковым, а мир — удивительно ярким.

— Куда пойдём? — начал Кирилл. — Тут лес, — он показал направо. — Или можем по городу пройтись.

— Лес, конечно! — выпалил я.
А потом вдруг задумался: а меня ли он вообще спрашивал?

Проезжающие машины шумели отвратительно. Как будто в пустой квартире включили стиральную машину, а ты сидишь рядом с ней. Справа дома были отгорожены от тротуара бетонными островками, из которых торчали информационные щиты с фотографиями.

Если бы не рука Кирилла, я бы точно отстал.

Каждая новая фотография показывала что-то чудесное: горы, реки, леса, памятники, рудники.

— Ну и черепаха! — в очередной раз бросил братик, дёргая меня.

— Да ладно, он просто мелкий, — Васька подошёл сзади и вдруг посадил меня себе на шею.

Я к такому был не готов. Даже не понял, за что держаться — схватился за его голову.
Васька начал кружиться, как бельё в стиральной машине, а я вцепился ещё сильнее. Уже от страха.

Мой писк стремительно набирал феерический размах.

— Всё! — Кирилл не выдержал и рванул к нам.

Полёт, в целом, был неплохим.
Просто штурвал сломан.
И помеха на курсе — в виде остолбеневшего Кирилла.

Я почти зацепился за его капюшон, когда мы валились, но не успел.

Прохожий, который явно не планировал становиться частью нашего экипажа, всё-таки успел подставить руки и поймал меня.

Правда, сам тоже упал.

Зато мне было мягко.

Я весь в соплях — от смеха и страха — уткнулся в замшевый, бежево-желтоватый плащ какого-то дядьки лет двадцати пяти.

— Ну… — его голос оказался очень мягким. — Почему всегда я? — он протяжно простонал, а потом потрогал меня через шапку. — Ты встать не хочешь?

Рядом валялся огромный, сбитый Васька — прямо на Кирилле.
Они истерично смеялись.

Мне хотелось собраться.
Правда хотелось.

Но из-за них я просто не мог перестать смеяться —
и в итоге сполз с дядьки, как сёрфер с доски.

Он лежал рядом, весь в пыли, с серым следом от асфальта на плаще. Потом сел, морщась, оглядел себя и шумно выдохнул.

— Ну блин… — пробормотал он. — Отлично. Просто отлично.

Он посмотрел на часы, потом на нас.

— Я, между прочим, на собеседование шёл. Впервые за месяц, — он приподнял край плаща и снова уронил его. — В чистом плаще.

Кирилл сразу напрягся.
Вася притих.

— А теперь я выгляжу так, будто дрался с дорогой, — продолжил он уже тише. — И, честно говоря, проиграл.
Он снова вздохнул и спокойнее посмотрел на меня. — Вы вообще откуда такие?

Ребята зажались — это было видно сразу: плечи, взгляды, пауза.

А я просто смотрел на него снизу вверх.

— Мы из детского дома, — сказал я. — Гуляем.

Он моргнул. Потом кивнул — будто что-то для себя отметил.

— А… понятно, — он поднялся, стряхивая пыль. — И гуляете вы так… активно.

— Это я виноват, — быстро сказал Вася. — Я его на шею посадил.

У меня снова заурчал живот.
Не знаю почему, но я вспомнил ту картошку с мясом — и внезапно захотелось ещё.

Кирилл, видимо, услышал — притянул меня к себе.

Мужчина посмотрел на нас внимательнее.

— А есть вы уже ели?

Кирилл хотел что-то сказать.
Но я хлопнул его по ладони и выдал первым:

— Я хочу. — И, подумав, добавил: — Очень.

Мужчина усмехнулся. Уже по-другому.

— Ну вот и договорились.

Он махнул рукой в сторону улицы.

— Там за углом пиццерия. Я всё равно сегодня, похоже, никуда не успеваю. А вы…
Он оглядел нас. — Вы выглядите так, будто вам сейчас важнее поесть, чем по улицам шататься.

Я оглянулся на Кирилла.

Он молчал.
И это было согласие.

— Дядя, — я отбежал от Кирилла и дёрнул его за рукав. — А как тебя зовут?

— Зови Лёша, — он приподнял руку и очень нежно, аккуратно нажал мне на шапку. — А ты?

Я быстро сдал всех троих. Рассказал, как мы живём. Что кушали. Кто сильный, а кто умный.
Самое смешное — ребята шли сзади, как рыбки за китом. Молча. Без слов.

— Что ты несёшь? — Кирилл резко дёрнул меня обратно к себе.

Я поднял голову и увидел, как он напряжённо смотрит на идущего впереди дядю. Он явно опасался.

— А ещё они никому не верят, — немного грустно добавил я.

— А ты, значит, веришь? — дядя остановился и, обернувшись, посмотрел на Кирилла. — Он у вас новенький, да?

Кирилл просто кивнул.

А я в этот момент утонул взглядом в бездне глаз взрослого.

Он отчаянно пытался не дать судьбе себя загубить.
Очень добрый.
И очень недоверчивый.

— Да не бойтесь, — он отвернулся и снова зашагал. — Я тоже из детдома. Просто универ только закончил.

— Чё такое универ? — я уставился на Кирилла, делая вид, что совсем не понимаю.
Кажется, я уже принял с ним такую модель: давать возможность учить, защищать и объяснять.

— Школа для взрослых, — он смотрел на меня карими глазами, с гордостью. Или просто с удовольствием.

— Блин, а я хочу в колледж! — оживился Вася.

— А чего не вышку? — заинтересованно спросил дядя.

— Да глупый я, — пожал плечами Вася. — Мне эта алгебра никак не идёт.
И странное дело: в его голосе не было самоосуждения. — Буду поваром!

— Ну это тоже круто, — сказал дядя. — А ты кем хочешь стать?
Он посмотрел на Кирилла.

— Врачом, — братик ответил так уверенно, что сомнений не оставалось: у него получится.

Мы повернули за сливочно-коричневым домом. С этой стороны фасад был куда светлее — как молоко, в которое добавили слишком мало какао.
Из первого окна тянуло запахом кофе, а ветер уже дул в лицо — прохладной свежестью.

Слева дорога разделялась тонким зелёным островком, и на равном расстоянии там стояли красные клёны.

— Красота-а-а! — я протянул, а Кирилл врезался в меня сзади.
— Почему везде так не делают?
— Фиг знает, — он щёлкнул меня по помпончику и подтолкнул вперёд.
— А ты кем стал? — я снова догнал дядю и дёрнул его за рукав. — Актёром?

Его ухмылка и взгляд были… неправильными.
Так не выглядят взрослые, которых я знал: добро и забота — в чистой, несмешанной ни с чем плохим форме.

Я напрягся.
Это ломало моё представление о старших.

— Сам ты актёр! — усмехнулся он. — Я педагогический окончил.
Он поправил пальто, зацепившееся за чёрную сумку. — Учитель, короче.

Сзади ребята зашептались. Вася наклонился к Кириллу, что-то быстро сказал, а тот кивнул.

Мне вдруг стало жутко обидно.
Они секретничали.
Я пнул носком ботинка асфальт — будто хотел остановить эту несправедливость.

Тонкий, протяжный и противный скрип двери будто проветрил мне голову.
Я обернулся.

Дядя Лёша стоял у стеклянной двери с алюминиевой рамой и рукой показывал: проходите.

Почему-то я оглянулся на Кирилла — словно ждал, что он подтолкнёт или кивнёт: да, можно, входи.

Не встретив его взгляда, я просто рывком набросился на него, как скалолаз, забираясь на грудь и обхватывая шею.

Кирилл не сделал ни единого упрёка.
Ни жеста удивления.
Ничего.

Он просто поддержал меня — будто это абсолютно нормально. Даже естественно.

Он держал так, что становилось ясно:
он никогда не бросит.

Я положил голову ему на плечо. Мне вдруг стало спокойно. Я знал: пицца будет. Просто ребята сами доведут.

— Слушай… — голос над ухом был с волнением, с растерянностью. — У нас денег-то нет…

— Да знаю, — ответил дядя. — Я же вас пригласил. Не переживайте, сам оплачу.

— А что тебе с этого будет? — Кирилл не унимался. — Мы ничего не сможем тебе дать.

— Знакомая школа, — спокойно сказал дядя. — Я получу удовольствие от того, что вы поедите вкусную пиццу. Идёт?

Кажется, Вася тоже ничего не понял — просто зашёл первым.

Мы же ещё секунд десять стояли на месте, прежде чем Кирилл тяжело выдохнул где-то у меня над ухом и наконец двинулся вперёд.

Кирилл зашёл и уверенно пошёл к самому углу. Там Васька уже махал нам из-за столика.

Странно было другое: несмотря на тепло, братик слегка дрожал.

Я вжался в него сильнее — просто чтобы согреть.

Дядя Лёша обошёл нас, будто мы были каким-то столбом, и сел за стол.

— Чего с тобой? — Кирилл зашептал мне на ухо. — Боишься?

И тут я понял.

Он боится.

Не знаю, чего именно. Но по-настоящему.

Я вжался ещё сильнее, уткнувшись ему в шею.

— Да ладно, — тихо сказал он. — Покушаем — и всё.

Он стянул с меня шапку и поставил на ноги.

— Душа со всем справится! — сказал я, сам не понимая зачем, когда он нагнулся, чтобы расстегнуть мне куртку.

Кирилл просто щёлкнул меня по носу и, прижав нижнюю губу, улыбнулся.

Закончив с раздеванием, он слегка толкнул меня в спину, направляя к Ваське. Я быстро забрался на маленький диванчик рядом с ним. Вася разглядывал глянцевую цветную табличку.

— Ого, сколько тут всего! — удивился я.

— Давайте закажем пару пицц, — дядя Лёша положил передо мной ещё один листок. — Выбирайте любые.

Во мне проснулась настоящая благодарность к этому дядьке.
И именно в этот момент — ещё даже не взяв меню — я увидел это.

Над ним тянулись струны.
Много.
Словно нити на ткацком станке.

Спереди — зелёные, синие, почти розовые.
А за этим фасадом…
там было то же самое, что у Кирилла.

Алая бездна.

— Да почему так?.. — пробормотал я.

— Ты о чём? — спросил Кирилл, присев рядом.

Я просто протянул ему листок. Не в силах отвести взгляд.

Как им помогать?
Как вообще может быть столько боли?
И почему у добрых — всё такое красное?

Разве я видел других?
Хоть раз?

Меня будто Сирены поймали: смотришь в одну точку и не можешь отвернуться.
Всё вокруг стало размытым.
Ненастоящим.

— Почему? — я смотрел на взрослого. — Почему у вас столько боли?

Кирилл довольно больно ткнул меня локтем в бок — и я словно вывалился из этого дурного состояния.

Лицо дяди Лёши на мгновение перекосилось — быстрой, почти незаметной гримасой боли.

— Что с тобой уже случилось, — спросил он с живым, неподдельным любопытством, — раз ты так рано читаешь всех?

— Он не помнит, — Кирилл провёл рукой по волосам. — Простите его. Он и в нас тоже уже порылся.

Вася недовольно пфыкнул и всё-таки кивнул.

— Да ладно вам, — спокойно сказал дядя Лёша. — Выбрали уже?

Я с нескрываемым интересом уставился на листки, которые ребята ему показывали.
Кирилл выбрал пепперони, Вася — «четыре сыра». Всё выглядело так вкусно, что у меня, кажется, снова начало урчать в животе.

Дядя Лёша встал и пошёл к стойке, где у кассы стояли молодые женщины.

— И что ты в нём прочёл? — спросил Вася.

— Он как Кирилл, — ответил я на автомате. — Такой же.

— Кирь, давай его к нам? — Вася посмотрел на братика уговаривающем взглядом. — Тем более даже Тёма говорит, что хороший, а?

Кирилл перевёл взгляд с нас на дядю Лёшу.

— Ну… спроси Мишу, — сказал он. — Если они ещё ищут — давай приведём.

Васька вытащил телефон и начал щёлкать по экрану с такой скоростью, что мне стало смешно.
Кирилл теребил ниточки на синем манжете толстовки, не отводя взгляда от дяди Лёши у кассы.

В моей же голове потихоньку остывали неосознанные переживания — будто я птица, которая отпустила упавшего из гнезда птенца.

— А когда в школу? — внезапно спросил я Кирилла. — Вы же уже ходите?

— Ты новенький, пока оформят, — ответил братик. — А что, уже хочешь?

Хочу ли я?

Вопрос вроде простой. Но не для меня.

— Ну… — я задумался.

Что вообще для меня школа?
Место, где куча ребят вместе.
Где шумно и весело.
Где смешно и полезно.

— Наверное, да, — сказал я наконец. — Разве там не весело?

Васька справа аж ударился о красный пуфик, которым сплошной линией была обита стена.

— Точно инопланетянин! — он толкнул меня локтем, едва не выронив телефон. — Блин.

— Ну, не знаю… кому-то, может, и весело, — Кирилл наконец отвёл взгляд от дяди Лёши. — Просто по-хорошему там не веселиться надо, — он мельком посмотрел мне в лицо, — а стараться хоть что-то запомнить и понять.

— Стараться? — почему-то я зацепился именно за это слово.

Кирилл уставился мне в глаза, будто пытался понять — шучу я или правда не понимаю.

А я правда не понимал.

Зачем стараться понимать?
Это вообще как?

Либо ты понял.
Либо нет.
Не понял — спросил.
Понял — значит усвоил.

— Чего вы тут? — дядя Лёша неожиданно вернулся и сел за стол.

— Почему нужно стараться понять? — спросил я его с надеждой. Он же учитель. — Разве не бывает так, что ты либо сразу понял, либо нет? Если нет — спросил?

Он на секунду замер, потом тихо выдохнул и устало постучал пальцами по столу.

— Ребят… — сказал он мягко, но с заметной тяжестью. — Давайте без философии, ладно? И так голова кругом.

Звук чириканья раздался из телефона Васьки. Тот так испугался, что дёрнул рукой — телефон даже подлетел. Он поймал его, как танцор балерину: прямо между растопыренных пальцев.

Мне стало весело, и я захихикал. Братик поддержал меня тихим смешком.

— Сейчас узнает! — восхищённо сказал Васька, глядя на Кирилла.

— М-м? Вы о чём? — спросил дядя Лёша.

— Они спрашивают, нужен ли нам ещё воспитатель в группу, — сразу выдал я за ребят.

— Э-э… нет, — взрослый положил обе руки на стол и чуть откинулся на спинку стула. — Спасибо, но не в детский дом.

Я посмотрел на Кирилла. Он расстроился — это было видно сразу. Он быстро перевёл взгляд на меня и погладил по голове.

Опять я что-то не то ляпнул.
Расстроил братика.

— Прости, — сказал я и полез обнять его.

— За что? — он обхватил меня и помог усесться к себе на колени.

Мне было правда стыдно. Я точно сделал что-то не так — но что толку оправдываться? Мне казалось, что нужно просто обнять его. Показать, как сильно он мне дорог.

Было странно и удивительно: за такое короткое время братик стал для меня самым главным человеком в жизни.

— Почему он не хочет? — я смотрел Кириллу в глаза, пытаясь понять, знает ли он ответ.

— Его и спроси, — в его взгляде мелькнул интерес и даже что-то вроде задора. — Мне-то откуда знать?

Я повернулся к взрослому. Он сидел чуть грустный и, кажется, уже был готов к моей неизбежной бестактности.

— Вы нам пиццу купили, — сказал я, глядя ему прямо в лицо. — Да?

— Ну?.. — растерянность дяди Лёши уже нельзя было скрыть: она читалась, как картина на стене.

— Значит, вы любите детей. Вы даже выучились на учителя, — я набрал воздуха, готовясь выдать всю логику, что крутилась в голове. — Вы тоже из детского дома. А значит, знаете, что нам нужно, лучше, чем кто бы то ни было.

Руки Кирилла, удерживающие меня за спину, слегка дёрнулись. Я обернулся. Его лицо было удивлённым и одновременно обескураженным — и почему-то от этого мне захотелось его обнять. Я просто вцепился в него, как голодный леопард в антилопу.

— С чего вы вообще решили, — голос дяди Лёши звучал осторожно, — что я вам подхожу? Кто вам вообще нужен?

Кирилл посмотрел на Ваську, кивнул ему и молча перевёл взгляд на меня. Такой взгляд бывает только у старшего брата: с ответственностью, гордостью и странной благосклонностью. Он сильнее прижал меня к себе и наклонился, играя носом об мой — из стороны в сторону.

— У нас один воспитатель на группу, — начал Васька. — А должно быть два. Наш уже совсем устал. Два года один. Без выходных и отпуска.

— Я вообще боюсь, — добавил Кирилл, не глядя на дядю Лёшу, — что он так скоро нас совсем бросит.

— И сколько там ребят? — в голосе взрослого впервые явно прозвучал интерес.

— Ну вот мы втроём, — сказал Васька, — и ещё семеро.

Сзади подошла девушка. Кирилл помог мне снова усесться на диванчик. Женщина поставила на стол две коробки с пиццей и четыре красные баночки газировки.

Васька, будто здесь не я самый голодный, полез, как дикарь, рвать коробку.

— Э-э-э, стой-стой, — остановил его дядя Лёша. — Смотри.

Он показал, как открывается коробка, чтобы пицца не развалилась, и развернул крышку так, что она стала подставкой. Стол сразу перестал казаться тесным.

Я смотрел на него и думал: даже будучи чужим дядей, он умудряется не обидеть, а научить.
А ещё говорит: «не в детский дом».

Абсурд в чистом виде.

Запах вяленого мяса, помидоров и сыра устроил настоящий взрыв желаний — не только в животе, но и в руках. Я схватил один кусок левой рукой — из левой коробки, и другой — из правой.
И только когда попытался сложить их один на другой, заметил, как все трое уставились на меня, будто хотели что-то сказать. Но раз не сказали — значит, не хотят.
Поэтому я накинулся на свою добычу с нескрываемым удовольствием.

Вкусов было так много, что я снова завис. Кажется, мне нужно было время — словно я компьютер, которому предложили решить самую сложную задачу в мире.

Дядя Лёша усмехался, когда Васька ляпнул:
— Ну, вчера он ещё более жадно ел.

Вспомнив, как вчера вылизывал тарелку, мне стало смешно, и я чуть не подавился. Кирилл сразу бросил свой кусок, схватил салфетку и наклонил мне голову.

— Выплюнь нафиг, — сказал он таким голосом, который не предполагает обсуждений. — Ну!

Я выплюнул — и сразу стало хорошо, будто ничего и не было.

— Ешь спокойно, — Кирилл встал и выбросил салфетку с кусочком пиццы в мусорную корзину у стены.

Я посмотрел на дядю Лёшу. Он сидел с нетронутым куском пиццы и наблюдал за мной и Кириллом.
И почему-то сейчас я увидел в нём что-то вроде гордости — будто он был к этому причастен.

Заканчивая свой импровизированный пирог, я отвлёкся на звук колокольчика у двери. Было дико странно увидеть там моего Лёшку с воспитателем. Локтем я легко толкнул братика, кивнув в сторону дяди Миши.

Лёшка держался за край куртки воспитателя и смотрел по сторонам с тем самым любопытством, от которого невозможно спрятаться. Заметив меня и ребят, он тут же побежал к нам. Подбежав, увидел коробки с пиццей — и его глаза расширились так, будто перед ним открыли сундук с сокровищами.

— Ого… Можно? — почти шёпотом спросил он.

— Можно, — сразу сказал Кирилл и подвинул коробку.

— Двигайся сюда, — сказал Васька, вставая и показывая на своё место. — Я там сяду, — и ушёл напротив.

Я пододвинулся, Кирилл тоже — и получилось, что мы оба оказались рядом с братиком.

— Вы не против? — дядя Миша держался за спинку стула рядом с дядей Лёшей.

— Нет, конечно, садитесь!

Дядя Миша сел, держа в руках куртку, и повернулся к дяде Лёше.

— Я так понял, — начал он, — вы тот самый Алексей?

— Лёша, — кивнул дядя Лёша. — Да. Шёл сегодня на собеседование. В школу.

— А оказался здесь, — усмехнулся дядя Миша, бросив взгляд на меня — словно проверяя, всё ли со мной в порядке.

— Да, — Лёша тоже усмехнулся. — Судьба, видимо, любит странные маршруты.

Он на секунду замялся, потом выдохнул:

— Я не хотел вмешиваться. Правда. Просто… — он посмотрел на Кирилла, на Васю, на меня. — Я их понимаю.

Дядя Миша медленно кивнул.

— Это чувствуется.

Пока они молчали, я взял ещё кусок пиццы. Хотя вроде бы уже наелся — но очень хотелось ещё.

— Знаешь, — дядя Миша снова посмотрел на нас, — никогда ещё не встречал, чтобы ребята писали, что нашли воспитателя.

— А… ну… — дядя Лёша смутился, но вдруг остановился, словно осознав что-то. — Это… сильно.

— Угу, — кивнул дядя Миша. — Так что, правда готов попробовать?

Надежда. В самом концентрированном виде. Она словно сплелась в воздухе невидимым клубком — таким, за который можно ухватиться рукой.

Все уставились на дядю Лёшу.

Он обвёл нас взглядом и остановился на мне. Всего на пару секунд.

И кивнул.

— Слушайте, — наконец сказал он. — У меня все документы с собой. Диплом, медкнижка, справки. Я правда сегодня собирался устраиваться.

Он посмотрел прямо на воспитателя.

— Вы понимаете, что это не прогулка? Это ответственность. Дети. Не всегда благодарные.

— Чо-о-о?! — я прямо разозлился. — С фига ли мы не благодарные? Я вот вам очень благодарен!

— Я же сказал, — дядя Миша посмотрел на меня с юмором и нарочито строгим лицом, — не всегда, — отчеканил он.

— Понимаю, — сразу ответил Лёша. — Я сам из детдома. Я не герой. Я просто… знаю, как бывает.

Тишина стала другой. Тёплой.

Лёшка жевал пиццу и смотрел на взрослых снизу вверх. Вася перестал крутиться. Кирилл не отводил взгляда от дяди Лёши.

А воспитатель, казалось, был немного в шоке. Он смотрел на синюю книжечку с серебряным гербом, которую ему передали, и было видно — он либо очень удивлён, либо по-настоящему восхищён.

— Так, погоди, — вдруг сказал дядя Миша. — А чего ты пишешь, — он достал листок, — что рассматриваешь любой регион?

— Так… мне же ещё не выдали квартиру, — Лёша чуть вжал голову в плечи, потом выпрямился. — До этого в общежитии жил, от университета. Так что мне правда не важен регион.

— Дела-а-а… — дядя Миша почесал затылок. — Ну а барбосы наши тебе как? — кивнул он на Кирилла.

— Это самые сложные? — с иронией спросил Лёша.

— А, по-твоему, они простые? — парировал воспитатель.

— Мы же здесь, верно? — улыбнулся Лёша.

— Верно… — дядя Миша явно уже всё решил.

— Ну что ж, — сказал он и встал. — Допивайте, доедайте.

Он посмотрел на Лёшу.

— Пойдём. Раз уж вы всё равно шли на собеседование.

Дядя Лёша поднялся. Немного неловко — но уверенно.

— Спасибо, — сказал он. И тише добавил: — Правда.

Я смотрел на них и почему-то знал:
это не случайная встреча.
И не чудо.

Просто иногда взрослые всё-таки приходят.

Обратный путь оказался куда веселее. Мы с Лёшкой играли в салки, бегая между воспитателями и ребятами, пока я не упал — ровно в том же месте, что и раньше.
Только теперь — прямо на асфальт.

Руку пронзило неприятной болью — резкой, внезапной. Я заплакал.

Кирилл, громко ругаясь на всё сразу — на дорогу, на нас, на мир, — подбежал и поднял меня на руки. Прижал к себе, покачал, ткнулся носом в нос — и мне стало спокойнее.

Боль ушла быстро.
Осталась лишь обида.

Зато тепло разливалось по всему телу, и накатывала сонливость — с каждым его покачиванием всё сильнее. Глаза сами закрывались.

И я жалел, что точно засну.
Вот прямо сейчас.

Пофиг.

Зато с братиком.

Глава III

Рано или поздно всегда меняется ветер: сегодня он с севера, но наступит час — и подует с юга. А где-то и вовсе встанет отдохнуть.
Люди знают это, но не озвучивают.

А зачем?

Вот он прыгает, радуется — счастливый.
Чем понимание временности поможет ему?
Расстроит, да и только.

Но мне кажется, это заблуждение.
Если не принимать во внимание «очевидное», оно перестаёт быть ожидаемым и естественным. И именно поэтому принесёт куда больше вреда.

Наивный ли я?
Брал ли я в расчёт, что Кирилл такой хороший — только временно?

Я знал с первой секунды, как увидел его струны: ему будет очень плохо. Возможно — больше, чем он сможет вынести.

Кто будет лежать, не защищаясь, когда его избивают?
И в то же время — отдаст всего себя тому, кому способен помочь?

Мы все говорим это слово — «читать». Читать людей.
Я не знаю, что со мной случилось. Но я знаю: со всеми ребятами здесь произошла нестерпимая боль, от которой общество не успело их спасти.

Читать людей — это не просто эмпатия.
Это инструмент выживания.

Он учитывает каждый незаметный сдвиг в мимике, каждый сбой в голосе, каждую паузу. В совокупности с тем, что мы знаем цену боли, мы умеем сопереживать.
Вот и получается, что мы «читаем» людей.

Большинству из нас это не даёт возможности обидеть другого — даже если он обижает нас.

Я же какой-то другой.
У меня это умножено в десятки, в сотни раз.
И даже визуализировано.

За прошедший месяц здесь я понял: я вижу струны только у тех, кого люблю.
Кому сопереживаю.

Сейчас я стою в ванной.
Кирилл уставился на меня, натягивая рукав на запястье.

Конечно.
Никто же не думает, что я пойму.

Разве я пойму, почему он царапал себя проволокой?

— Тёма… — рваным шёпотом начал Кирилл.

Я просто закрыл дверь и ушёл.

Я не стал ничего слушать. Всё равно это будет в стиле утешений.
Да и что я ему скажу?

Стою у окна и не понимаю, почему поступил именно так.
Не совершит ли он сейчас большего вреда?
Не сообщить ли дяде Лёше?

Я опять задумался.

Вот летит птица. Танцуют жёлтые листья.
А если бы их не было — зачем было бы ветру быть?
А Зевсу зачем было бы кидать молнии, если бы их никто не увидел?

Да что со мной?

Я повернулся спиной к окну и смотрел в коридор — на дверь ванной. Мне хотелось увидеть, как она открывается. Как Кирилл выходит.

Дурацкий ход стрелок на часах надо мной не давал успокоиться.
Я не знал, что делать.

Не выдержав, я направился к ванной.

Мысль была простой:
увижу плохое — закричу, и все сбегутся.
Не увижу — ударю его сам.

Почему-то я чувствовал, как сердце громко бьётся, как воздух наполняет лёгкие и мысли — такие острые, что царапают голову.

Какое у меня есть право не идти?

— Опять проспал, — в коридоре стоял воспитатель дядя Лёша. — Когда-нибудь я привыкну и буду сам тебя будить.
Голос у него был сонный, но довольно громкий.

Он подошёл — ещё весь лохматый, но всё такой же добрый и настоящий.

— Пошли, какао сделаю, — он взял меня за плечи.

— Давайте Кирилла позовём? — я почти выкрикнул это, срываясь на писк.

Дверь ванной открылась, и из неё вышел братик.

Я сразу подлетел к нему и запрыгнул на ручки.

— Я тебя укушу, — прошептал я ему. — Не бросай меня, пожалуйста.

— Совсем дурак? — он слегка больно ткнул меня в бок. — Я бы и не подумал.

— На тебя тоже сварить? — спросил дядя Лёша, даже не удивившись тому, что я у Кирилла на руках.

— Давай, — Кирилл грустно посмотрел мне в глаза. Он хотел что-то сказать.

Но я просто чмокнул его в щёку и положил голову ему на плечо.

В братике что-то изменилось, словно появилась какая-то новая сила.
И это пугало: что могло измениться?

Воспитатель сделал нам какао и яичницу, а потом пошёл спать.
Ну, он называл это «проснусь, как все». Сейчас было утро субботы, и понятно, что кроме меня и Кирилла никто не проснулся.

— Знаешь, — сказал братик, — я хочу кое-куда съездить. Возможно, надолго.

Его взгляд был таким, что стало ясно: сейчас он будет объяснять.

— Я хочу уехать и посмотреть разные места.

Кирилл повернул мою опустившуюся голову за подбородок к себе.

— Я тебя не бросаю. Я просто хочу нового.

— Ага… — я снова опустил голову. — Я уеду, но тебя не бросаю…

Слёзы уже текли по щекам.

— Хочешь со мной? — в его голосе была тревога.

Я посмотрел в его глаза. Там было переживание. Не за себя — за меня.

— Да, — быстро ответил я и закивал.

— Хорошо. Но никому не говори, — он сжал мою руку. — Обещаешь?

— Обещаю! — с нескрываемой радостью сказал я
и, встав со стула, неловко обнял сидящего братика.

— Кх-э… — закряхтел Кирилл, притворяясь. — Ну не задуши!

Уже через час мы выходили из трамвая у станции «Центральный вокзал».
Мне это казалось естественным — следовать за братиком.
В любом случае, это лучше, чем если бы он просто убежал один.

— Короче, запрыгнешь на ручки, — Кирилл присел на корточки, будто поправляя мне шапку, и тихо добавил: — когда турникеты будут. Хорошо?

— Хорошо! — сказал я игриво.

Так я и сделал. Но, вот только я испугался. Не знаю, чего, возможно, толпы людей, или шумных железных звуков поездов. Или резкого сигнала локомотива.

— Билеты где? — сзади спросил мужской голос.
— Они у родителей! А у нас мелкий убежал, вот и я за ним. — он перехватил меня. — пустите пожалуйста, там же поезд уходит!
Видимо, мои слёзы ему помогли. Ведь мой голос еще не сломался как у братика, поэтому был писклявым. И мне самому не нравился звук, когда я плачу. Даже в голове было горячо, и она начинала болеть.

Проходя справа у турникетов, мимо охранника я заметил его лицо. Он не был безразличным, или плохим. Он поверил, и действовал так как велит ему сердце.

Кирилл остановился у табло, на котором бегали названия городов и время.

— Вообще круто! — сказал он. — На море бывал когда-нибудь?

Я посмотрел на него, пытаясь понять: он правда думает, что я был где-то и помню это — или просто шутит.

— Да блин… — ему хватило секунды. — Всё, извини. Поехали на море.

Мы зашли в серый поезд с красными полосками. Он был гигантский. Я посмотрел на свою руку и попытался представить, сколько нужно моих ладошек в высоту, чтобы измерить его.

Кирилл прошёл внутрь, мимо женщины в форме, повернул направо — в длиннющий коридор. Вокруг были голоса, плач, топот — всё сразу.

Он дёрнул ручку слева, дверь откатилась. Как только мы зашли, он поставил меня на ноги, закрыл дверь и начал осматриваться.

Здесь было очень чисто. Аккуратно заправленная постель, подушка. На столике — красивая кружка, стоящая на каком-то, видимо, модном журнале.

«Провожающие, просьба выйти из вагона. Скорый поезд… отправляется».

Голос был громкий, но будто приглушённый.

И тут на меня накатил настоящий страх.

Я понял главное: это уже не игра.
Мы правда убежали.

Я знал, что значит «скорый», хоть и не понимал — откуда.

Кирилл стоял лицом к двери, подняв голову. Я проследил за его взглядом и понял: он смотрит на полку над дверью.

— Мы будем прятаться, да? — я уже представлял, как свалюсь оттуда ночью. Или захочу писать. — Братик?

Я дёрнул его за рукав.

Он повернулся. Нижняя губа поджата. Глаза бегали по купе: под кровать, вверх, по стенам.

Вот чего я точно не ожидал — так это того, что поезд дёрнется, и я полечу в стенку.

Стук набирал обороты.

Я не плакал.
Просто смотрел на Кирилла.
И мне вдруг стало смешно.

Никто из нас не имел ни малейшего понятия —
как прятаться
и где.

За дверью стих весь шум. Лишь редкие шаги заставляли Кирилла выпрямляться и уставляться на дверь.

А мне захотелось пить. Не сильно — просто в горле было сухо.

Я смотрел на него: струны двигались, как фигурки на шахматной доске.

На столике стояла бутылка с водой. Я встал и, подойдя, протянул руку.

— Ты совсем? — Кирилл посмотрел строго. — Воришкой стать решил?

— Че-е-го? — я даже не понял сразу. — Я просто пить хочу!

— Потерпи. Сейчас отъедем подальше — и сходим, попьёшь.

Он похлопал по кровати рядом с собой:
— Давай сюда.

Вот даже если ты умеешь думать и задавать вопросы, но привык отдавать это другому — получается странная история. Ты просто довольствуешься тем, что мог бы понять сам. И просишь объяснений.

— И чего это я воришкой стал? — насупился я.

— Так чужое же, — он кивнул на стол.

— Чего чужое? Вода? — моему возмущению не было предела. — А воздух мы тут не крадём случайно?

— Чего завёлся? — он слегка встряхнул меня за плечо. — Вода в бутылке. Она продаётся. Кто-то её купил — значит, она чья-то.

Так мы и просидели следующие минут тридцать.

Поезд монотонно стучал колёсами. За окном пустые поля сменялись кустами и деревьями. Я всё дёргал Кирилла — хотел пить. И чем больше думал об этом, тем сильнее накатывала жажда.

— Давай сюда, — он похлопал себя по коленям. — Залазь.

— Только без слёз, ладно? — попросил он, ещё не вставая.

Дверь в купе открылась.

На пороге стояла высокая взрослая женщина в форме проводника.

— У-у-у… — пролепетал я, отвернулся и, уткнувшись в шею братика… улыбнулся.

Кирилл прижал меня крепче. Молчал.

Впрочем, и женщина почему-то тоже молчала.

Я услышал, как дверь закрылась, и обернулся. Она сняла шапку, повесила на крючок и села напротив.

Меня беспокоило то, что она боится. Не так, как я боюсь собак или высоты — иначе.

Кирилл сидел так, будто мы играем в «замри».

— Ну? — её взгляд был тревожный. — Чего уставился-то?

Это было ему.

Я почувствовал, как он чуть дрогнул.

— Тётенька, а можно у вас попить? — спросил я.

И странное дело: лицо женщины смягчилось. Стало совсем добрым, хоть тревога и не ушла.

— Можно. Держи.

Она протянула ту самую бутылку.

— Тебе сколько лет?

— Десять. А братику — четырнадцать.

Я взял бутылку и не смог открыть.

— Откроешь? — я ткнул ею Кириллу в грудь.

Кирилл молча открыл мне бутылку — под шипучий звук газов.

Я чувствовал себя маленьким увядающим цветком из мультика, который, получив воду, сразу набрался сил и готов махать листочками.

— Вы как сюда попали? — она смотрела на нас устало.

— Просто зашли, — сказал я.

— Замечательно! — продолжила женщина. — Они просто зашли, а меня просто уволят.

— За что? — наконец подал голос Кирилл.

— О, — она оживилась. — Я уж подумала, ты немой!

Я смотрел в её глаза. Она не врала. Беспокойство в ней действительно было — но теперь без жалости. Вместо неё росла злость.

— За то, что не уследила, — бросила она.

— Так вы тут ни при чём, — сказал я. — Это же мы всё сделали.

— Ладно, — она повернулась к Кириллу. — Зачем вы сюда залезли?

— Хотим на море, — братик опустил голову. — Мы там никогда не были.

— Зимой? На море? — интонация сказала больше слов. — Ты ещё и малыша с собой утянул. А о родителях подумал?

Кирилл дёрнулся.

Я посмотрел на него — он плакал. Тихо. Словно это его суперсила — просто слёзы.

— Нет у нас родителей, — обиженно сказал я. — Никто не будет переживать.

Но внутри защемило.

Я знал: и дядя Миша, и дядя Лёша не найдут себе места.
А если с нами что-то случится…

Что-то случится.

Я увидел, как увольняют наших воспитателей.
Как мы — те, кто привёл дядю Лёшу, — его подводим.

— Дядю Лёшу уволят… — я дёрнул братика за рукав. — Мы же…

Кирилл просто обнял меня. И заплакал в голос.

Я снова залез на него и обнял тоже.

В голове стояло лицо дяди Лёши — того, кто нас любит.

Мысли укачивались.
Это Кирилл начал медленно двигаться вперёд-назад.

И что теперь будет?

— Ладно. Остановка через семь часов, — раздался голос женщины. — До неё решите, как будете действовать.

Она вышла из купе.

Я повернул голову к двери и увидел стоящего человека — с поджатой губой и тревожным взглядом.
Как только наши глаза встретились, она задвинула дверь.

Щелчок.

Мы заперты.

Братик продолжал укачивать меня, и сонливость накатывала всё сильнее.

— Хватит! — я шлёпнул его ладошкой по груди. — Я сейчас усну!

Кирилл улыбнулся и отпустил меня.

Я сел и задумался.

Что теперь делать?

У меня не было телефона — я маленький.
А у Кирилла был.

— Может, позвонить воспитателям? — держась за его коленку, спросил я.

— Совсем дурной? — сказал он, но голос его не верил сам себе. — Нас накажут.

— Семь часов ехать… — я опустил голову. — Надо сказать. Тогда нас могут встретить.

— Прости меня, — он посмотрел мне в глаза. — Ладно?

— За что? Было же весело!

Я надеялся, что он уже решил позвонить.

— Я не могу вернуться сейчас, — он отвернулся к окну. — Понимаешь…

Он начал рассказывать.

Про деревню у моря.
Про маму.

Я слушал.
И внутри, охваченный дрожью от масштаба беды, падал в бездну вариантов.

— Тётю уволят… — начал я. — Воспитателей тоже.

— Да не уволят никого… — сказал он, и голос снова не верил себе.

— Уволят, братик! — дрожь вырвалась в слова. — А Лёшка? Он будет плакать!

Я увидел, как он дёрнулся.
Он переживал за Рябинина.

И тогда я задал вопрос, которого не хотел.

— Если там мама… и она тебя ждёт… — он смотрел на меня с мольбой. — Почему?

Голос украла его боль.

— Почему… — я не знал, как продолжить. — Она же могла приехать?

Он ударил меня по щеке.

Я упал, ударившись о кровать напротив.

Резкая боль сменилась теплом.
Мир закружился, будто плот на неспокойном море.

В лёгких не было воздуха.

Темнота пульсировала, пытаясь вернуть реальность.
Но не смогла.

Я лежал.
Голова — на чьих-то коленях.
Сильно болела голова, но чья-то рука снова и снова проводила по ней.

В ушах звенело.
Стука колёс не было.

Меня не качало, как в движении.

Я улыбнулся внутри, подумав, что мне всё приснилось.

Но потом —
вот Кирилл размахнулся.
вот удар.
вот я лечу назад.

Больно.

Мне страшно открыть глаза и увидеть его.

Не хочу его видеть.
Вообще.

Мне приподняли голову.
Холод на затылке.

Глаза открылись сами.
Я всё ещё в купе.

И боль накрыла снова — так сильно, что снова стало темно.
Но лишь на секунду.

— Дядя Лёша… — я заплакал.

— Тш-ш-ш… — сверху раздался женский, спокойный голос. — Всё будет хорошо.

Кирилла я не слышал.
Вообще.

Я открыл глаза, всё ещё плача, и сквозь боль и свет не нашёл его.

— Где он? — то ли спросил, то ли прошептал я.

— Убежал… — она осеклась, будто не хотела продолжать. — Ты говорил, что родителей нет. Это правда?

— Да.

— А где вы живёте? Не на улице же?
В голосе появилась надежда — и сильная тревога.

— Центральный детский дом города А.

Я сказал это — и от обиды на Кирилла…
или на себя…

Я просто перестал сопротивляться.

И отключился.

Мне запомнился щелчок.

Пустота.
Тяжесть внутри исчезла.

Мысли — будто воздух.
А я шагнул в трясину,
и меня медленно затягивает.

Новый этап

Я проснулся в кровати.
В хорошей, мягкой, белой кровати.

Пахло резко и неприятно: йодом, марлей и чем-то ещё — таким острым, что обжигало нос.
Но в целом это было терпимо.

В окошке играли птички на ветках: перепрыгивали с одного дерева на другое и обратно.
Ветер был слабым — веточки почти не шатались.

Сквозь белую, деревянную раму всё выглядело как маленькая волшебная картина.

Справа от моей кровати стояла тумбочка.
На ней — сладости.

За ней — ещё одна кровать.
И ещё одна.

Только я лежал совсем один.
А соседние кровати были пусты.

Я пытался вспомнить, где я и как здесь оказался.
Но всё, что всплывало — это падение.

Точно.
Я упал.

Но… потому что он меня ударил.

Злость накатила, как слёзы.
Мне было безумно жалко Кирилла,
но я не мог ему простить.

Он обещал не бросать.
Быть рядом.

Я считал его защитником.

Я хотел приподняться,
но, опираясь на локти, заметил:
в руке — боль,
и в ней воткнута иголка,
от которой тянулась трубочка.

Я быстро выпрямил руку —
и боль прошла.

Я плюхнулся обратно на кровать,
когда боль ударила в голову.

Я сразу поднёс руку к месту, где болело,
и понял:
голова в марле.

Вот почему здесь так сильно пахнет.

В голове, несмотря на все переживания,
главным стали сладости на тумбочке.

Рука сама потянулась.

И остановилась.

Я вспомнил слова братика:
что это — воровство.
Что кто-то их купил.
И без спроса брать нельзя.

Я больше не знал, какие правила здесь действуют.
И кто за них отвечает.

Я отвёл руку назад
и заплакал.

Не знаю почему.
Просто стало настолько обидно.

Может — от того, что я его вспомнил.

Может — от того, что я не знаю, где я.

Я просто плакал в голос.
Плевать. Пусть слышат.

ГДЕ Я?

В голове снова стало больно, и я старался плакать как можно громче.
Я не мог сейчас говорить — это было понятно.
Но плакать громче я точно мог.

Время тянулось медленно.
Бесконечных пять минут.
Или, может, десять.
Я не знал.

Я уставился на рисунок на стене — цветочек с мордашкой. Очень доброй мордашкой.

Почему-то это успокаивало. Словно с ним можно поговорить.

Я всё ещё немного дрожал и смотрел на трубочку, по которой что-то текло в мою руку.

На ней было написано: «глюкоза».

Слово ничего не объясняло.
Но стало легче.

Я снова подумал о братике. Мне стало страшно: где он? Как он? Куда он побежал?

Раздались шаги.

Справа, в стене, была дверь в коридор. По нему проходил взрослый мужчина в белом халате — как у тёти Любы.

— Эй! Простите! — я замахал правой рукой. — Пожалуйста!

Он не услышал. Или задумался.

Он прошёл мимо.

И стало тихо.
Слишком.

Я лежал и смотрел по сторонам.
То на потолок.
То на дверь в коридор.
То на окно.

Казалось, время нисколько не жалело меня и текло нарочно медленно: полоска тени на потолке так и не сдвинулась, а внутри будто пролетели годы.

Мне всё это до того надоело, что я справился со стыдом.
И начал орать.

Громко.
Противно.
Долго.

В горле быстро заболело, но я был настроен серьёзно — отработать лучше, чем пожарная сирена.

Когда в палату забежала молодая женщина в розовой форме, я даже не сразу смог перестать кричать. Она подбежала ко мне, испуганно посмотрела в глаза.

Подняла меня за плечи —
и только тогда я замолчал.

От неё пахло ванилью и йодом.
Кажется, это был местный запах.

— Ты чего? Всё хорошо? — она смотрела мне прямо в глаза. — А?

— Где я? — спросил я и, уцепившись за трубочку в руке, тут же добавил: — И зачем мне это?

— Ты в детском реабилитационном центре, — она мягко убрала мою руку с трубки. — А это скоро уберём, не переживай.

— А где братик? — я не унимался.

— Я не знаю, малыш, — она смотрела по-доброму. — Подожди воспитателя, он скоро будет.

— Дядя Лёша?! — я одновременно удивился и обрадовался.

— Нет, — она странно посмотрела на меня. — Скорее всего, Анна Станиславовна.

Я ничего не понимал.
Какая ещё Анна?
И почему не дядя Лёша?

— Так… а… — мысли метались, я не мог поймать нужный вопрос. — Когда я к дяде Лёше?

— Солнышко, — она погладила мою руку. — Ты пока останешься здесь. Потом будет перевод в детский дом, но уже местный.

Её глаза дрогнули — будто готовы были плакать вместо моих.

— Ты просто очень далеко от прошлого места.

Вот тогда я понял: я правда заболел.

В ушах застучало, словно тысяча людей одновременно подпрыгивали и падали.
В голове — дядя Лёша, Рябинин, мысли о том, что мою комнату отдадут кому-то другому.

И всё.

Я просто взвыл.

Это было несправедливо.
Я не выбирал этот путь.

Руки дрожали, в глазах немного темнело. Что-то неуклонно подступало к горлу — так, что я понял: сейчас вырвет. Я наклонился вбок, и меня стошнило.

— Господи, Карин! — в палату буквально вбежала женщина. — Держи!

Она протянула какой-то жёлтый контейнер.

В горле словно застрял ёжик — противно и больно.
И ещё ужасно хотелось пить.
Но я даже нормально дышать не мог.

Новая женщина села рядом и, обхватив меня со спины, начала гладить по голове. Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем дыхание наконец выровнялось.

В палату зашли двое крепких мужчин и привезли мальчика. По росту он был старше меня. Он спал, когда они переложили его на кровать. Медсестра — видимо, Карина — подбежала к нему. Взяла скомканное одеяло в ногах, и оно, показавшись на мгновение парусом, аккуратно легло на мальчика. Она поправила его по бокам и с лёгким скользящим скрипом подняла бортики кровати.

— Стало легче? — раздался голос за спиной.

Я дёрнулся, забыв, что она всё это время сидела рядом. Обернуться не получилось, и я просто поднял голову, встретившись с её взглядом.

— Не стало, — ответил я, заикаясь. — Отдайте меня обратно.

— Куда обратно? — её голос был тёплым, бархатным.

— В мой детский дом, — слёзы снова подкатили. — Я этого не вынесу. Верните меня к братикам.

Мне хотелось создать ощущение фатальности — будто меня нельзя оттуда забирать. Я же маленький. Может, это их убедит.

— Солнышко, конечно вернём, — сказала она так уверенно, что слёзы во мне вдруг резко закончились. — Правда-правда.

Я тут же поднял на неё глаза.

И посмотрел на Карину с нескрываемой злостью. Хотелось укусить её, показать язык и скорчить самую противную мордашку.

— Ань, ты сама их портишь, — буркнула медсестра. — Поощряешь побеги.

— Какие побеги?! — возмутился я. — Я никуда не сбегал!

— А как ты тогда в поезде оказался? — спросила тётя Аня.

— За старшим братиком пошёл, — моя рука снова сама потянулась к голове. — А он меня бросил.

— Ну конечно, — медсестра не унималась. — У них всегда все виноваты.

— Он тебя сам с собой тащил? — мягко спросила тётя Аня. — Или как вообще всё произошло?

Я рассказал всё как было. Даже про ванную. Про то, почему переживал за него. Я дал понять, что как бы ни злился… мне его не хватает.

Правда — сложная штука.
Меня не хватило сказать, что он меня ударил.

Почему?

Пусть извинится.
Пусть его вернут.
Пусть дадут по попе ремнём — и станет стыдно.

А в голове снова и снова прокручивался момент удара.
И то, как я совсем этого не ожидал.

Казалось, во мне бились две силы.

Одна говорила: это мой Кирилл. Тот самый, что был рядом, любил без условий и защищал. И крутила воспоминания его слёз, его боли. Ему тогда тоже было больно.

А вторая шептала: он обещал быть со мной. Не бросать. Защищать.

А в итоге — я здесь.

— Ладно, понятно — сказала воспитатель — Карин, давай отцепляй.
— Забираешь уже? — медсестра даже не смотрела на меня проходя мимо к капельнице.
— Да, ты же знаешь Антона Михайловича — руки воспитательницы сильнее меня прижали к себе — вообще не понимаю его.
— Ой, куда тебе его понимать — сказала Карина, и аккуратно вытащила из меня иголку. — вот так руку подержи минуту.
Она согнула мне её в локте.

— Ждите, я тогда пойду его вещи принесу — она бросила, уходя из палаты.
— Тётенька, а моему воспитателю можно позвонить? — я смотрел в её глаза и пытался передать мольбу уровня вселенной — пожалуйста!
— Можно, но давай вечером? — Она гладила меня по голове, продолжая прижимать к себе другой рукой — Найду его номер, хорошо?
— Да! Его зовут дядя Лёша — я сказал и сразу поспешил добавить. — и второго дядя Миша!
— Поняла, а группа какая? — тётя Аня спросила, улыбаясь — или мне так и искать дядю Мишу и Лёшу?
— Двенадцать-А! — хихикая ответил я.

Вскоре вернулась медсестра, отдала мои вещи воспитательнице и ушла. Самое странное — она явно знала, что я хороший мальчик, но вела себя так, будто я самый отпетый хулиган.

Тётя Аня помогла мне снять больничную белую одежду с дурацкими машинками. Потом стала подавать вещи по одной. Я удивился: мои вещи будто были чем-то слеплены — их явно постирали и погладили. От них пахло чистотой.

Пока воспитательница вышла в коридор заполнять какие-то бумажки, я остался у своей кровати.

Она была мятой.
Одеяло скомкано лежало сбоку.

Я сразу понял: так нельзя.

Я аккуратно расправил простыню, заправил одеяло, взбил подушку — как учил Кирилл.
Скоро кровать снова выглядела правильно.

Я обернулся — и увидел мальчика. Он высунул голову из-под одеяла и испуганно смотрел на меня.

Мне стало его жалко.

— Меня Тёма зовут, — я помахал ему рукой. — А тебя?

— Женя… — он весь сжался и подтянул одеяло к подбородку. — Ты тоже в школе отравился?

— Не, — я показал на марлю на голове. — Стукнулся.

— Упал? — в его глазах было настоящее сопереживание.

— Ну… почти… — почему-то я захихикал.

— Толкнули, да? — он даже не спросил. Просто сказал.

Я замялся — и как раз заметил тётю Аню, идущую к палате.

— Нет, я на поезде был, — зачем-то оправдываясь, сказал я.

Женя фыркнул — так, что стало ясно: он всё понял.
И сразу же нырнул под одеяло с головой, как только воспитательница вошла в комнату.

— Солнышко, придётся немного задержаться, — тётя Аня остановилась, глядя то на меня, то на мальчика под одеялом. — Ты уже друга нашёл, да?

— Нет! — я поспешил отрезать. — Мы просто поговорили.
— А долго ждать?

— Нужно, чтобы дядя Антон тебя посмотрел, — голос воспитательницы был спокойным, уверенным. Таким, которому хочется верить.

— А кто этот дядя… Антон? — мне и правда стало интересно.

— Доктор, — она нежно погладила меня по голове. — Он тебя лечил.

Мне сразу стало тепло. Я не знал этого дядю, но знал точно: он — лекарь. Он заботился обо мне. Почему-то этого было достаточно, чтобы я уже к нему хорошо относился.

Тётя Аня взяла меня за руку и повела к столику напротив кроватей.

— Давай пока поиграем в игру, — она достала из синей полупрозрачной папки листочки. — Я задаю вопрос, а ты отвечаешь «да» или «нет». Договорились?

— Давайте! — я обрадовался. Мне вдруг стало важно, что мы не просто сидим и ждём, а делаем что-то вместе.

Первые вопросы оказались сложными. Мне приходилось задумываться, вспоминать, проверять себя.

— Чувствовал ли ты ужас, когда это происходило?

— Немного… — я попытался поймать первые секунды в памяти. — Да.

— Чувствовал ли ты, что не можешь ничего изменить? — она смотрела внимательно, по-настоящему обеспокоенно. — Если тяжело — скажи, мы пропустим вопрос.

— Хорошо, — я кивнул. — Да. Я чувствовал… что ничего не могу сделать.

И это была правда.

— Чувствовал ли ты, что никто не может тебе помочь?

— Нет, — я ответил сразу.
И тут мысль больно кольнула: Кирилл же был рядом.

— Чувствовал ли ты отвращение, когда это происходило?

— Не знаю… — я честно задумался. — Наверное, нет.

— Был ли ты более раздражительным или слишком подвижным сразу после этого?

Я не понял. Подвижным и раздражительным — это как?

— Не знаю… — помедлил я. — Нет, наверное.

— Вспоминаешь ли ты неприятные ситуации, которые с тобой происходили?

— Да… — перед глазами тут же снова всплыл тот удар. Ярко. Чётко. Как мультик по телевизору.

— Часто? — она оживилась. — Больше одного раза?

Я кивнул.

Мы сидели так какое-то время. Она задавала вопросы, а я отвечал — словами, кивками, иногда просто паузами. Каждый раз тётя Аня что-то отмечала в листочках: нолики, единички, двоечки.

Я не знал, что они значат.
Но чувствовал: меня слушают всерьёз.

— Стараешься ли ты держаться на расстоянии от взрослых?
Мне запомнился этот вопрос. Не знаю почему. Просто я представил, что на него заставили бы ответить Кирилла или Вадика или Лёшку… Все бы сказали «да».
И почему-то, мне так хотелось ответить да, но я сказал «нет». Потому, что это честно.

— Стараешься ли ты не думать о чем-то неприятном в твоем прошлом?
— Чего? Это как?
— Делаешь ли ты для этого что-нибудь специально?
Я опустил голову. Да, я словно пытаюсь поскорее перевернуть страницу, когда вспоминаю это. Закивал.
— Стараешься ли ты избегать разговоров, которые напоминают тебе о чем-то неприятном в твоем прошлом?
Меня охватил страх, что она спросит про то, что случилось. Я посмотрел на неё. Но… она же добрая?
— Да… — вжавши голову в плечи, немного заёрзал на стуле.
Она же посмотрела на меня. И спросила:
— Стало ли тебе сложнее долго сидеть спокойно на одном месте?
— Ага — я улыбнулся, кажется, что отнекиваться было глупо.
— Изменились ли в последнее время твои представления о будущем?
— В каком смысле? — я правда не понял.
— Ну, не так, как раньше. — она посмотрела мне в глаза — например, раньше ты думал так, а после того случая – иначе.
— А… ну да! — мне было легко ответить, ведь она ничего не спрашивала про саму ситуацию. А значит, можно отвечать смело.

Сзади раздались шаги. Я обернулся и увидел взрослого дяденьку.
У него были бело-серая борода и такие же брови. Мне он сразу понравился — тем, как держал спину прямо и шагал уверенно, будто точно знал, куда идёт и зачем.

— Станиславовна, закончила? — он протянул руку.

— Да, вот, — она передала ему листочки.

Он смотрел на них, что-то бубнил себе под нос, иногда поднимая взгляд на меня. И каждый раз корчил такие смешные мордашки, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не засмеяться. Мне он понравился сразу.

— Тридцать баллов, однако, — сказал он наконец и вернул листочки. — Ну, боец, иди ко мне.

Дядя присел на корточки и поманил меня руками.

Я подошёл. Он немного меня пощекотал, всё время улыбаясь — по-настоящему, тепло, с задором. Потом аккуратно снял марлю с моей головы и повернул меня спиной. Поводил рукой по волосам, будто проверяя, всё ли на месте, и легко хлопнул по плечу.

— Здоровый. Можно забирать.

Он развернул меня обратно к себе.

— Держи! — сказал он и протянул леденец на палочке. Петушок был полупрозрачно-золотистый, как будто из мёда. — Пробовал такое?

— Не-а! — я смотрел на него с восторгом.

— Ну, вот и попробуешь.

Он отдал мне леденец, погладил по голове и поднялся.

— Ань, с этим, — он кивнул на её папку, — к Игорю обязательно, хорошо?

— Да, конечно, — ответила воспитательница.

Я сначала попытался понюхать петушка на палочке.
Запах был сладкий, но не как у мёда — просто очень вкусный, манящий, такой, что сразу хочется попробовать.

Правда, я не знал, что с ним вообще делают.
Как его едят?

Поэтому просто лизнул.

И в голове тут же взорвались сладкие фейерверки.
Вкус оказался насыщенным, карамельным, с лёгкой-лёгкой горчинкой, из-за которой хотелось ещё. Я засунул в рот всю его голову — как будто это соска, а я совсем маленький.

И тут…
сладкий сироп растёкся по всему рту, аж щёки свело от удовольствия.

Я даже не сразу заметил, что тётя Аня стоит рядом и улыбается, — понял это только когда открыл глаза.

— Нравится? — спросила воспитательница.

— Ага, — ответил я, переводя дыхание.

— Ну, пошли? — она протянула мне руку.

Я взял её.
Всё смотрел на петушка, удерживая его другой рукой.

И думал:
почему раньше я никогда не пробовал такую вкуснятину?

Мы вышли вместе с воспитательницей.
Саму дорогу я помню плохо — меня куда больше интересовал петушок. Поэтому в памяти осталось только обрывками: как она меня обула и одела, как мы вышли на холодную улицу, а сладость во рту всё равно согревала. Как мы зашли в другое здание, и она помогла снять куртку и ботинки.

— Тёма, пока можешь тут поиграть, — сказала она, показывая на зал, очень похожий на тот, что был у нас в детском доме. — А я пойду попробую дозвониться до твоих воспитателей, хорошо?

— Ага! — кинул я.

Но сказал это почти автоматически.
На самом деле я уже смотрел на ребят — они сидели за столом, играли в какие-то карточки и шумно смеялись. Мне хотелось к ним.

От петушка остался совсем маленький кусочек. Мягкий, почти растаявший. Я просто положил его на язык и, наслаждаясь последним сладким мгновением, пошёл к ребятам.

Другие

Я аккуратно пристроился за мальчиком в красной маечке. Он держал в руках интересные карты — с драконами, монстром-грибочком и ещё какими-то существами. На столе лежала большая карта.
Я совсем не понимал, в чём суть игры, но было видно, насколько сильно ребята в неё вовлечены. Настолько, что меня никто сразу даже не заметил.

— О, привет! — наконец сказал парень лет пятнадцати и протянул мне руку. — Ты откуда?

— Я из города А.! — я пожал ему руку. — Тёмка.

— Фигаси, — он широко улыбнулся. — Это вообще где?

— На Севере! — ответил за меня другой мальчик и тут же повернулся ко мне. — Меня Кирилл зовут!

Я дёрнулся. Не специально — просто так получилось.
Внутри сразу стало тоскливо.

— А я Саша! — мальчик лет четырнадцати помахал мне рукой. — А это Никита и Серёга.

Так я и познакомился со всеми пятью мальчишками. Мне было приятно — хоть они и были старше, меня не прогоняли и приняли довольно тепло.

— А чего ты не хочешь к мелким пойти? — спросил кто-то, кивнув в сторону перегородки. — Они там рисуют, играют во всякое.

Я пожал плечами и сделал вид, что внимательно рассматриваю игру.
Но это было только снаружи.

На самом деле я всё время смотрел на Кирилла.
Почему — не знаю.

Мальчик был одет в синее худи. Из-под воротника торчал жёлтый край майки.
Чёрно-синие джинсы и кроссовки — тоже синие, с жёлтыми вставками.
Волосы русые, лицо усыпано веснушками.

Почему-то сразу вспомнились сказки про Ивана-дурачка. Я всегда представлял его именно таким. В хорошем смысле. Настоящий добряк — открытый, прямой, без хитростей.

Глаза у него были серовато-голубые. Или это свет из-под капюшона делал их такими.
Я вдруг заметил, что обнимаю сам себя, и просто смотрю на него.

— Ну вот, — разочарованно бросил он карту на стол. — Уделали.

— Ха, фигаси! — рассмеялся Серёжа. — Впервые за сегодня проиграл!

Кирилл встал из-за стола и подошёл ко мне.
Я немного напрягся — сам не понял почему.
Он просто постоял рядом, минуты три, справа от меня. Ничего не делал. Не торопил.

— Хочешь, покажу, как у нас тут? — сказал он наконец.

Его взгляд напомнил мне моего Кирилла.

Он протянул ладонь.
И я почувствовал — он сам не до конца уверен.

Я взял его руку.
Сам так решил.

Он не виноват ни в чём. И просто хочет быть полезным — ему это нужно.

Я осёкся.
Почему в моей голове вообще появился такой вывод?

Посмотрел ему в глаза — но ничего такого там не было.
Ни просьбы. Ни ожидания. Ни нужды.

Просто перепутал.
Бывает.

Кирилл первым делом повёл меня в столовую. Я удивился: она была просто невероятно большая. Столов — не меньше двадцати.

— Вы чего, все тут кушаете? — спросил я, уставившись на бежевые столы с чёрными ножками.

— Угу, — он ответил задумчиво. — А у тебя по-другому было?
Он замялся. — Ну… мы же тут не в семье. Детский дом — дело такое.

— Какой семье? — я искренне не понял, о чём он.

— Ты что, не из семьи? — он присел напротив меня. — А откуда тогда?

Его глаза были светло-голубыми. Красивые. По-настоящему.
Какие-то очень живые.
Мне они сразу понравились.

Я рассказал ему всё.
Почему-то — именно всё.

Даже то, что Кирилл меня ударил.

Я и сам не понимал, зачем это рассказываю.
Я ведь его простил.
Но внутри всё равно было обидно. И больно. И как будто это всё ещё не закончилось.

Кирилл вдруг поднял меня на руки и крепко-крепко прижал.

— Слушай, — он гладил меня по спине. — Хочешь… поговорим об этом?

И я понял: да, хочу.

Потому что почему-то именно ему я сразу сказал всё. Он так и отнёс меня к дивану в углу зала. Тут было тихо, уютно. Опустил меня на ноги и сам сел на диван.

— Ну, давай поговорим, — он выглядел так, будто мы собираемся решать сложную задачу по математике и нужно сначала выбрать способ.

— А как? — я сел рядом, вдоль спинки дивана.

— Ну… давай с того, что ты ему сказал, — Кирилл тоже сел, как я, только напротив, и подтянул колени к себе. — Или почему ты считаешь, что его обидел.

Я правда ему так сказал.
И до сих пор не понимал — почему именно это.

Когда я пересказал ему всю историю, на его лице появилось лёгкое удивление.

— Окей, — сказал он наконец. — А где именно ты его обидел?

Он смотрел на меня так, как обычно ребёнок смотрит на пустой стаканчик от только что закончившегося мороженого.

— Ну… — мне стало неловко. Ведь я-то понимал, а он — нет? — Я же сказал, что если бы мама его любила, то она бы сама приехала. Хоть раз.

— И? — он не отводил взгляда. — Ты соврал?

— Нет, но…

— Чего «но»? — он взял меня за руку. — Тём, если бы это было ложью, тогда да — можно было бы сказать, что ты сам напросился.
Он чуть дёрнул мою руку.
— А ты сказал то, что думал. И не соврал. Так?

— Да… — мысли в голове начали догонять его слова. — Тогда почему он меня ударил?

— Потому что он скучает по маме, — сказал Кирилл так, будто это был известный факт. — Я тоже скучаю. Знаешь?

И он рассказал про свою маму.
Про то, как её забрали.
Про алкоголь.
И про то, что, несмотря ни на что, он по ней скучает.

А потом он рассказал мне свой секрет.

Оказалось, он придумал себе сказку: что маме было очень плохо, и поэтому, чтобы не чувствовать боль, она пила. Ей становилось легче — но вместе с этим она забывала и о нём.
И он её простил.

— А потом, — сказал Кирилл тихо, — если уже не хватает сил тосковать… начинаешь оправдывать.

Он отвернулся.

— Наверняка он тоже её оправдал. — Кирилл смотрел куда-то в сторону. — А ты сказал правду. И всё сломалось.

— Но он же обещал быть рядом, — я опустил голову, больше не прячась за шутками. — Обещал защищать. Он учил меня. Я его люблю.
Я поднял на него глаза.
— Разве можно за это бить?

— Нельзя, конечно. — Кирилл сразу ответил. — Но… как думаешь, он рад, что так сделал? Или ему сейчас очень стыдно?

Он снова сжал мою руку и посмотрел прямо в глаза.

На секунду мне стало даже смешно.
Я чувствовал, как он пытается прочесть меня.
И у него не получается.

А потом я подумал.

— Он точно жалеет, — сказал я наконец.

От этого стало и легче. И грустнее.

— Я тоже так думаю, — Кирилл потрепал меня по голове. — Наверняка жалеет.

— Кирилл… — я посмотрел на него. — А он будет в порядке?

— Не знаю, — он пожал плечами, сложив брови домиком. — Но слушай…
Он посмотрел на меня очень серьёзно.
— Что бы он ни сделал — это его выбор.

Внутри было словно после бури: облака медленно расходились, и сквозь них пробивались лучи света, падая на землю. Становилось тепло.
И в голове вдруг прозвучала мысль — тихо, без спора:
ведь он тоже Кирилл.

— Я скучаю… — мой голос оказался живее, чем я ожидал.

— По нему? — он продолжал внимательно всматриваться мне в глаза.

— И по нему, — я посмотрел в окно. — И по дяде Лёше. И по Ваське. И вообще… по всем ребятам.

— А психолог тебе что сказал? — спросил Кирилл с интересом.

— Какой психолог? — я не понял.

— Ну… — он кивнул в сторону входной двери. — Ты же с Игорем пришёл?

— Не-е! — я улыбнулся, хотя в голове начала складываться странная мозаика. — С тётей Аней.

— Да ладно? — он оглядел зал. — Она уже ушла?

Кирилл на какое-то время задумался.
Впрочем, я тоже.

Психолог… значит, Игорь.
Тот дядька в больнице тоже говорил про Игоря.
Выходит, мне всё-таки придётся с ним познакомиться.

И эта мысль мне совсем не понравилась.
Я точно не хотел общаться ни с каким психологом.

— Она пообещала, что позвонит нашему воспитателю, — зачем-то сказал я.

— Значит, позвонит, — уверенно отозвался Кирилл. — Она вообще крутая.

У меня вдруг заурчал живот.

И только сейчас я понял: всё это время меня преследовал запах еды. Что-то похожее на котлеты и жареную картошку.
Хотя вокруг по-прежнему стоял густой, сладковатый запах ванили — будто его специально распыляли, чтобы здесь было спокойно.

— Кушать хочешь? — спросил мальчик. — Сейчас еды нет, но можно перекусить.

— Ага… хочется, — смущённо ответил я.

— Тогда давай попросим, — сказал Кирилл, вставая и протягивая мне руку. — Пойдём.

Мы пошли в столовую. В самом её конце были что-то вроде магазинных прилавков. Только вместо витрин — алюминиевые кастрюли с крышками, из-под которых торчали половники. Пар, поднимающийся из кухни за прилавком, загадочно манил. Я уже представлял, какой там может быть суп или пюре.

— Извините! — вдруг громко крикнул Кирилл. — Можно попросить еды, пожалуйста?

Он выглядел странно: стоял и кричал в пустую кухню, словно там скрывался невидимый повар, который вот-вот вынесет ему похлёбку. Я смотрел на него и широко улыбался.

— Балбес, подождать сложно? — раздался высокий женский голос из-за перегородки. — Обед через час!

Из-за стенки вышла женщина в белом кителе. Прямо как большая булочка: пышная и пахнущая чем-то сладким.

— Да не мне, — Кирилл обнял меня за плечо. — У нас новенький. Он целый день не ел.

— Ох, какой милый! — женщина сложила ладони, будто собиралась молиться.

Она огляделась и сказала:

— Сейчас только гречка с остатками мяса и подливки, — секунды три смотрела на меня, потом добавила: — Будешь?

Я закивал и уставился на Кирилла. Не потому, что сомневался — просто не знал, как тут принято.

У нас всё было по-другому: своя кухня, один большой стол, воспитатель и старшие накладывали младшим. А тут… вдруг я должен сам?

— Иди садись, я принесу, — Кирилл подтолкнул меня к ближайшему столу.

Я сел у окна. Подоконник был почти вплотную к столу, и мне захотелось всё рассмотреть.

И вдруг я понял, что ничего не помню.

А ведь я здесь уже был — проходил с тётей Аней.

Здание напротив выглядело старым, даже обветшалым: голубое с белым. Снизу цвет был насыщеннее, а ближе к крыше выцветал до почти чистого белого. Тихая аллея голых берёз, чёрные лавочки с мусорками. Асфальт в трещинах, местами будто маленькие горы.

Мне снова вспомнился мой детский дом.
И Кирилл.
И его телефон.

Внутри словно повесили гирю: как же было бы хорошо, если бы у меня был свой телефон.
Я бы тогда позвонил.
В поезде.
Или написал.

— Держи, — стук тарелки о стол прервал мои мысли. — Кушай. Я пока к ребятам схожу. Как доешь — отнеси тарелку туда, — он показал на тележку, как в пекарне у нашего детского дома.

Я кивнул и взял вилку.

Еда показалась простой. Маловато соли. Но тёплая.

Я не успел съесть и половины, как увидел тётю Аню. Она помахала мне и направилась в мою сторону.

— Нашла я твоего воспитателя, — сказала она довольным голосом. — Звоним?

— Ага! — кажется, у меня сразу пропал аппетит.

Она положила телефон на стол и присела слева от меня. Нажала зелёную кнопку — пошли гудки.

И как только я услышал голос дяди Лёши, я сразу заплакал.

— Здравствуйте, Алексей, — начала воспитательница официальным тоном. — Анна Станиславовна, центр содействия семейному устройству города К. У меня здесь ваш воспитанник. Он очень просил с вами связаться.

— Да? — в трубке было шумно. — Ребята, тихо! — А какой воспитанник-то? Кирилл? Артём?

— Артём, — она заметно напряглась на первом имени и явно выдохнула на втором. — Он сейчас плачет.

Я помахал ей — сам не знаю зачем — и стал вытирать слёзы рукавом.

— Дядь Лёша! — заикаясь, выдавил я. — Я скучаю! Заберите меня, пожалуйста!

— Приехали… — в голосе была не злость, а радость и растерянность. — Тёма, какого чёрта ты сбежал? Где Кирилл?

— Он уехал к маме, на море, — сам от себя не ожидая, сдал я братика.

— В смысле? Он тебя бросил? — теперь голос дяди Лёши стал жёстким.

— Мальчика привезли к нам с сотрясением, — воспитательница пододвинула телефон ближе. — По полуструктурированному интервью — тридцать баллов. Он был один.

— Понятно… — голос дяди Лёши дрогнул. — Мне нужно к директору. Узнать процедуру. Дайте мне час-полтора. Я перезвоню.

— Хорошо, будем ждать, — сказала воспитательница.

А я не выдержал:

— Дядь Лёша, заберите меня, пожалуйста… не бросайте!

— Никто тебя не бросит, — твёрдо сказал он. — Либо с Мишей договоримся, либо сам приеду. Не знаю как — но приеду.
Так что жди.
Убежал с братом — теперь жди.

Я смотрел, как тётя Аня убирала телефон и с жалостью — но не пустой, а хорошей — смотрела на меня. Мне это было очень нужно.

— Давай, доедай и иди к ребятам, — сказала она, вставая и задвигая стул. — Сегодня ты точно останешься у нас, а вечером посмотрим, что твой воспитатель придумает.

— В смысле придумает? — я захлёбывался от эмоций. — Он же сказал, что заберёт!

— Понимаешь… — воспитательница наклонилась ко мне ближе. — Представь, что есть лес. И он в разных странах. Если ёлочка убежала в другую страну, то по всем правилам она теперь принадлежит ей.

— Но я же не в другой стране! — возразил я.

— Да, страна одна. Но округа разные, — она выпрямилась. — Так что теперь это проблема. Но не переживай, я тоже постараюсь помочь, хорошо?

Я кивнул.
А внутри словно выросла больная дыра, и было непонятно — то ли я в неё лечу, то ли вот-вот упаду.

Закончив есть, я первым делом стал искать раковину. На автомате подошёл, вымыл тарелку. Потом вилку.
И остался стоять с чистой тарелкой в руках.

— Ты чего? — Кирилл подошёл удивлённый. — Зачем ты её помыл?

— Не знаю, — ответил я, глядя в одну точку.

И эта точка захватывала меня целиком, размывая всё вокруг.
Будто мир стал из пластилина — и вдруг начал таять.

Глава IV

Меня нежно тормошили за плечо. Кажется, в итоге я всё-таки уснул. В голове — ещё до того, как я открыл глаза — прокрутилась вся картинка. Всё, что было до этого.

— Артём, солнышко, проснись, — рядом с диваном стояла Анна Станиславовна. — Мне звонил Михаил. Говорит, он тоже твой воспитатель, — она смотрела на меня так, будто боялась спугнуть, но при этом очень хотела, чтобы мне было спокойно. — Он уже выехал и скоро заберёт тебя обратно.

Внутри всё странно сжалось — и тут же распуталось. Словно нарочно потекли слёзы, хотя мне совсем не было плохо. Вокруг было тихо. Я сидел на диване — том самом, где мы разговаривали с новым мальчиком. И теперь, кажется, я понимал, почему он тогда выбрал именно это место.

— Да… — я присел, всё ещё оставаясь на диване, и поднял на неё голову. — Дядя Миша — наш главный воспитатель. Но он же… он ведь был в отпуске?

Почему-то это правда задело. Получается, мы не дали воспитателю отдохнуть.

— И… — я замялся. — Он правда сможет меня забрать?

— Да, — воспитательница выпрямилась. — Мы уже получили документы из твоего детского дома. Ему не станут мешать тебя забрать.

Я так обрадовался, что у меня даже звёздочки в глазах появились, когда я подпрыгнул на диване. Это было то самое ощущение — когда ты уже подлетел, но ещё не коснулся ногами земли. Правда, в моём акробатическом номере было не так уж много изящества: я просто плюхнулся на край дивана и свалился прямо к тёте Ане.

— Вот-вот, — она тут же присела и помогла мне подняться. — Если ты сейчас получишь травму, тебя никто никуда не заберёт.

Я смотрел на её серый пиджак, гладкую блузку, светло-жёлтую цепочку на бархатной шее. А потом — на её глаза.

— Хорошо! — я вскочил. — Буду аккуратнее. Клянусь какао!

— Ах-ха-ха, — засмеялась воспитательница. — Ладно, договорились. А ты пока иди, развлекайся.

Сказав это, Анна Станиславовна ушла.

Почему-то я сразу плюхнулся на попу и вспомнил Лёшку. Поджал колени и обнял себя. Не знаю зачем, но так вспоминать было гораздо приятнее. Мне хотелось обнять Ваську, дядю Лёшу. А ещё — достать Вадика вопросами, чтобы он опять закатил глаза.

Радость разливалась по телу. Я лёг на спину и уставился в потолок.
На нём так красиво сделали ночное небо: на тёмно-синем пледе звёзды плескались, словно в воде. Луна — жёлтый полумесяц — выглядела как большая улыбка.

Запах от одежды уже был другим. Я принюхался и понял — теперь и я пахну ванилью. И почему-то это больше не раздражало. Наоборот — нравилось.

Я встал и решил найти нового мальчика, Кирилла. Мне хотелось всё ему рассказать.
Почему-то я был уверен, что ему будет интересно, и мы вместе порадуемся.

Оглядевшись, я понял, что здесь никого нет, и направился к проходу в общий зал. Проходя мимо зеркала, заметил, что все волосы на голове взъерошены. Самым верным решением было действие. Поэтому я быстро скорчил себе мордашку, высунул язык, помахал рукой — и пошёл дальше.

В зале было тихо и уже не так ярко. Я огляделся и увидел охранника за столом у входной двери. Он сидел и задумчиво выводил что-то в газете.
Слева, в самом зале, детей не было. Взрослых — тоже.

Я подошёл к столику, где впервые познакомился с Кириллом и ребятами. На столе было убрано. Да и вообще — слишком чисто вокруг. Даже в моей комнате постоянно были игрушки. Просто я иногда прятал их под кровать.

Зачем я встал на колени и, прижав голову к полу, заглянул под диван — не понял даже я. Но от этого стало только веселее.
Я решил, что ребят, наверное, куда-то забрали. У нас тоже так бывало — осмотры, прививки и всякое такое.

Я обернулся и посмотрел в сторону столовой. Подумал: а вдруг Кирилл там?
Поднявшись, почти вприпрыжку зашёл внутрь.

Пахло котлетами и рисом. Именно рисом — сухим, чуть солёным запахом. Но внутри никого не было, и я вернулся обратно.

Я посмотрел на то место, где Кирилл сидел, когда играл в карты, и молнией взлетел на него. Будто это могло помочь мне быстрее его найти. Я был уверен, что он обязательно появится.
Но ходить по помещениям, заглядывать в спальни я не решался.

Откинувшись на спинку, я закрыл глаза и решил просто подождать.
Он наверняка вернётся.
Как и все ребята.

Посмотрев на стену, я заметил плакатики с разными бумажками. Мне стало жутко интересно.
В самом центре висел постер: взрослый мальчик держал за руку младшего. Подпись гласила:
«Помогать младшим — наш долг».

Мне нравилось разглядывать фон.
Он выглядел немного волшебно: дорога, вымощенная камешками, вела через ограду к лесу. Сам лес был нарисован ёлочками. Художник изобразил даже животных — особенно красиво выглядел большой зайчик, сидящий рядом с маленьким. А в небе летели стаи бело-чёрных птиц.

Кажется, я засмотрелся так сильно, что не сразу обратил внимание на громкий хлопок входной двери.
Теперь же я отчётливо слышал шорканье и довольно тяжёлые шаги у входа.

А вдруг… это Кирилл?

Я встал с дивана и осторожно выглянул в коридор.

Веселье внутри исчезло сразу.
Это было похоже на момент, когда ты видишь страшную-страшную собаку, оскалившую клыки, и понимаешь — сейчас нападёт.

Там стояли двое полицейских в форме.
И между ними — братик.

Мой братик.
Мой Кирилл.

Поникший.
Сдавшийся.
Пустой.

Охранник поднялся из-за стола и взял его за локоть. Я же, наблюдая, заметил, как один из полицейских посмотрел на меня. Он улыбнулся, слегка наклонил голову, подмигнул и махнул рукой.

Кажется, я не испугался.
А может — испугался.
Не знаю.

Я просто спрятался за торец дивана так, что, если пройти мимо, меня не будет видно.

Прошло пару минут. Я услышал, как охранник прощается с полицейскими.

— Вот туда можешь идти, там есть где поспать, — донёсся его пожилой, хрипловатый голос. — Воспитатели освободятся — заберут тебя.

— Хорошо.

Этот голос был убийственным.
Это был он.
Голос моего братика, который меня ударил.

Я сжался ещё сильнее, будто пытался раствориться в воздухе.

Я услышал шаги. Потом — как Кирилл лёг на диван напротив.
Высунув голову, я увидел, что он свернулся калачиком, лицом к спинке дивана.

Он меня не заметил.

Я снова опустился, подтянул колени к себе и положил на них голову.

Почему-то, когда так сидишь, сразу хочется качаться. Словно маленькая лодочка на реке.
Мысли стучали в голове, перебивая друг друга.

Он не спросил про меня.

Может…
может, он и не хочет?

Не хочет меня видеть?

Но как бы тяжело ни было в груди, мне стало хорошо от одной простой мысли — он живой.
Я даже не говорил себе, что боялся за его жизнь.
Просто теперь в голове стало непривычно горячо, будто я закипевший чайник.

Мне было трудно понять, что я чувствую.

С одной стороны — радость.
С другой — злость.
С третьей — обида.

— А где новенький? — раздался голос мальчика Кирилла.

— А тебе он зачем? — хрипло отозвались у входа. — Ты лучше воспитателя позови. Ему сейчас тяжело, уснул уже, небось.

Я услышал, как Кирилл на диване зашевелился.
Осторожно выглянув, увидел: он выпрямился, но всё ещё сидел лицом к спинке дивана.

— Дядя Петя, вы о чём? — в голосе мальчика было искреннее удивление. — Его уже давно оформили. Ещё утром.

— А-а, ты про этого маленького? Про Артёма? — охранник будто оживился. — Так он туда же побежал. Полчаса назад ещё.

— Ага, спасибо! — быстро ответил Кирилл.

Я услышал торопливые шаги.

Я точно знал: он уже здесь.
И в ту же секунду понял — я не знаю, куда деться.

С одной стороны, мне хотелось к братику.
Очень.

С другой — мелкая дрожь в теле и странное ощущение, будто я ему не нужен, говорили: лучше не надо.

Я выглянул из-за дивана.

Мальчик стоял почти у самой арки зала и удивлённо смотрел прямо на меня.

— Ты чего, в прятки решил поиграть? — его голос был звонкий, чуть смешливый.

Он сделал шаг ко мне.
А я вдруг уставился в сторону дивана.

И тогда Кирилл вскочил.

Он смотрел прямо на меня.
В глазах — мокрое неверие. Полная растерянность. И боль.

Я дёрнулся так резко, что ударился о подлокотник дивана — громко, с таким «бум», что стало ещё и обидно.

Мальчик проследил за моим взглядом.
Наверное — и за страхом тоже.

И просто шагнул вперёд.

Он встал между мной и Кириллом, полностью закрывая его от меня.

— Слушай… — раздался дрожащий голос братика. — Тёмочка… Это ты?

Он подошёл и осторожно, почти не касаясь, отодвинул Кирилла.
Они встретились взглядами — и, видимо, мальчик понял: тот не сделает мне ничего плохого.

Глухой удар раздался так громко, будто что-то внутри лопнуло, когда братик просто оказался на коленях.
Он сидел напротив. Весь в слезах. Дрожал. Потянул ко мне руку — и тут же отдёрнул.

Мне было не страшно.
Мне было жалко.

Жалко моего братика.

Мир уже плыл. Слёзы лились сами, без разрешения. Я ничего не мог с этим сделать.
Мне безумно хотелось его обнять — но то ли страх, то ли ощущение, что я ему не нужен…
В итоге я просто сидел, оцепеневший.

— По… — Кирилл смотрел на меня. — Понимаешь…

Он вытер слёзы низом футболки, шмыгнул носом и продолжил:

— Прости меня, Тёма.

— Я урод… — он говорил так, словно читал молитву. Как последний шанс. — Я виноват, Тём. Прости, пожалуйста.

Он положил ладони на пол и поклонился.
Словно я — святой. Или икона.

Он рыдал.
А я не мог отвести взгляд от его трясущейся головы.

— Тём… — он снова шмыгнул носом и поднял глаза. — Просто знай… Я клянусь, я не понимаю, как так получилось. Меня нельзя простить.

Он снова захлебнулся слезами.

— Я понимаю тебя, Тём.
Просто знай: мне нет прощения. Я сам виноват.

Слова не лезли в голову. Я не мог ответить ничего.
А Кирилл, сказав это, начал вставать и пятиться назад.

Внутри был хаос.

Я не знал, как сказать, что люблю его.
Что мне больно.
Что я обиделся.
Но уже простил.

Я попытался сказать хоть что-то — и лишь беззвучно открыл рот.
Как птенец, который просит еды.

Почему он говорит так?
Почему он виноват?

Мне вдруг показалось, что виноват всё-таки я.

И это была последняя мысль, которую я успел осознать, прежде чем рванул к нему и забрался на братика целиком.

Этот запах.
Тот самый.
Который я знаю и люблю.

Запах моего братика.
Моего Кирилла.

Я вцепился в него, как всегда.
Закинул руки на плечи, обнял ногами, уткнулся головой в шею.
Я делал так только с ним.

Я чувствовал губами, как пульсирует его кожа. Как он ищет в себе силы обхватить меня и не дать упасть.
Но я знал — он справится.

— Почему? — спросил я. — Это я виноват. Я тебя разозлил.

Кирилл не ответил.
Он долго, протяжно взвыл — так, что это было не похоже ни на плач, ни на крик.
Его руки дрожали, удерживая меня. Он неловко попытался отодвинуть мою голову, но я не дал.

Братик повернулся и, рухнув на диван, аккуратно, но настойчиво отодвинул меня за подмышки.

— Ты… — он смотрел на меня своими карими глазами. — Ни в чём. Не виноват.

Его взгляд был таким, каким смотрят люди, когда их оглушили правдой.

— Я запрещаю тебе так даже думать.

Он потряс меня — сильно, но бережно.
Я смотрел ему в глаза.

А потом он резко схватил меня и прижал к себе — сильно-сильно.

Когда-то, возможно, я бы счёл это слишком.
Но сейчас мне было нужно именно так.
Максимально.
Прижаться к братику — будто мы можем стать одним целым и больше никогда не расходиться.

— Ну всё… — раздался сзади голос другого Кирилла. — Наруто нашёл Саске, блин.

Почему-то мне стало смешно.
Так неожиданно, что я выдал кряхтящий смешок.

Кирилл разжал объятия и, всё ещё слегка улыбаясь, посмотрел на меня.

И тогда я увидел его струны.

Теперь их было две толстых.
И обе — зелёные.

Мне стало хорошо.
Значит, ему правда лучше.

Всё вокруг вдруг стало совершенно неважным.
Я перестал думать про воспитателей, про документы, про проблемы.
Их будто забрал Кирилл — все до одной.

— Ты как здесь оказался-то? — братик снова начал задавать вопросы.

Я рассказал ему всё, что помнил: про поезд, больницу, как меня перевели сюда.
И ещё — про сахарного петушка. Не знаю зачем. Наверное, просто хотелось его хоть немного приободрить.

— Ну… — новый Кирилл задумался. — Он, мягко говоря, недоговаривает. Когда тебя сюда привезли, никто вообще не собирался никуда тебя переводить.

Меня аж передёрнуло.

— Неправда! — сразу выпалил я. — Тётя Аня сказала, что поможет!

— Она сказала, — не сдавался он, — что позвонит твоему воспитателю.

Он плюхнулся на другой край дивана.

— Подожди, — медленно сказал братик. — Типа… они могут не вернуть его?

Новый Кирилл объяснил про округа, бумаги и то, что формально — да, это проблема.

— Но… — я вспомнил слова тёти Ани. — Меня уже заберут. У дяди Миши есть разрешение. Мне воспитательница сказала!

— Кстати, — оживился новый Кирилл. — Тебя ещё наш психолог хотел видеть.

— Это ещё зачем? — братик резко повернулся к нему.

— Да откуда я знаю, — он пожал плечами. — Но он сильно переживал. Наверное, из-за всего этого.

Братик тяжело вдохнул и обнял меня крепче.
Кажется, он даже прошептал что-то плохое про себя — так тихо, что я едва расслышал.

— Скоро приедет дядя Миша и заберёт нас, — затараторил я ему в ухо.

Почему-то мне показалось, что он не услышал.

— Не нас, — братик снял меня с колен и посадил рядом. — Он заберёт тебя. И всё.

— Нет, у него есть разрешение! — я торопливо попытался объяснить.

— Я не поеду, Тём.

Глаза у него были мокрые, но он изо всех сил держался.

— Только ты.

Я смотрел на него, ничего не понимая.
Потом перевёл взгляд на нового Кирилла — будто он знает ответ.

Тот лишь поджал губу, посмотрел с жалостью и неловко погладил меня по голове.

— Не смотри так, — он убрал руку. — Я сам нифига не понимаю.

— Братик, — я снова потянулся к нему. — У него есть разрешение. Мне правда сказали.

Кирилл резко посмотрел на меня.
И я почему-то сразу вжался в диван, машинально потянувшись за руку нового Кирилла.

Братик опустил голову.

— Куда мне с тобой… — пробормотал он. — Если я тебя ударил?

Новый Кирилл сжал мою руку сильнее и уставился на братика с приоткрытым ртом.

А я…
Я просто не был готов к таким разговорам. Не знал, что теперь делать.

— Ты же не хотел, — тихо сказал я и аккуратно погладил его по плечу. — Так чего теперь?

— Это-то и хуже, — ответил он глухо. — Если бы хотел — значит, контролировал.
А так…

Он поднял глаза.

— Я опасный.

— Ты просто разозлился, — мне было неприятно это говорить. — Я понимаю, правда…
Мне очень хотелось, чтобы он почувствовал, как сильно он мне нужен.

Братик молчал.

А я, упираясь спиной в нового Кирилла, смотрел в темноту за окном.
Запах ванили постепенно вытеснялся картофелем и рыбой.
И эта тишина… липкая, как засохшая газировка на руках — так и тянет её стереть.

— Зачем ты его вообще убеждаешь? — мальчик резко повернул меня к себе.
— Он предатель. Он тебя бросил.

Я дёрнулся.

— Ты здесь плакал, — продолжал он, уже не снижая тона. — Рассказывал, как скучаешь по нему, как любишь его. Как, по сути, уже простил.

Братик согнулся, опустив голову на колени, и просто плакал.

А я слушал.

Потому что в глазах нового Кирилла была не только злость.
Там было недоумение. Отвращение.
И… правда.

— Он обещал тебя защищать, — он повысил голос. — Да?

— Да… — еле слышно ответил я. — Но…

— Никаких «но», — он перебил. — Он тебя предал. Он тебя ударил. Он не защитил — он сделал наоборот.

Я вжал голову в плечи.
Его слова прошли по телу мелкой дрожью.

— Он трус, — продолжал мальчик, уже не сдерживаясь. — Он думает только о себе. Боится за себя!
— А ты веришь в него. Но посмотри, что он делает сейчас!

Он потряс меня за плечо.

Я повернулся к братику.

Кирилл сидел, свернувшись пополам, и закрывал уши ладонями — как будто хотел спрятаться от слов.

— Я боюсь… — он всхлипывал. — Боюсь снова его предать, дебил…

— Ага, — жёстко отрезал мальчик. — Ты всем, кого предаёшь, так говоришь?

— Я его защищаю! — Кирилл резко поднял голову.
Он выкрикнул это по слогам и глухо ударил ладонью по подлокотнику.

— Тем… — спросил я, уже почти ничего не понимая. — Тем, что ты просто меня бросишь?

— Ага, — голос мальчика стал чуть мягче. — Дошло, да?

— Братик? — я дёрнул его за рукав.

— И что мне теперь делать? — Кирилл смотрел сквозь меня, прямо на нового Кирилла. — Все знают, что я его ударил. Кто меня вообще обратно возьмёт?

Я сидел и пытался угнаться за его словами.
Мне было обидно, что я так медленно понимаю. Хотелось быстрее.
Но от этого мысли путались ещё сильнее, а тяжесть внутри становилась почти физической.

— Кто знает? — мальчик усмехнулся. — Я, ты и он, — он ткнул пальцем в меня, будто я был плюшевым мишкой. — Он же никому не сказал.

И тут я правда испугался.

Сразу попытался понять — почему.
И уставился на братика.

Его лицо стало таким…
Таким, какое бывает, когда я делаю что-то очень неправильно.

— Тёма? — карие глаза Кирилла распахнулись. — Ты охренел? В каком смысле — не сказал?

— Я не врал, — быстро сказал я и вдохнул глубже. — Я просто… никому не говорил, почему упал.
Я опустил голову и стал теребить нитку на носке.
— Зачем мне тебя сдавать?

— О, какой честный, — мальчик тут же встал на мою защиту. — Он тебя защищал, придурок.

— Ты чего лезешь? — зло бросил братик. — Отвали уже.

— От труса и предателя? — усмехнулся мальчик. — Да нафиг ты мне не сдался. Мне мелкого жалко. А на тебя — плевать.

— Ты тупой? — Кирилл больше не плакал. Он злился. — Я тебе говорю: если я с ним — вдруг это снова случится?

— Что «это»? — мальчик устало выдохнул. — Ты его ударил.
Он помолчал секунду и добавил уже тише, но жёстче:
— А спроси себя, что его реально обидело.

Я вздрогнул.

— Его обидело, что ты его бросил, — продолжил он. — Вот что.
— Дебил… — вырвалось у него. — Это сложно понять?

Он тоже злился.
И мне это уже не нравилось.

— А сейчас ты героя играешь, — закончил он. — «Я не поеду».
— Ты опять делаешь то же самое.

— И? — братик уставился на Кирилла.

Они смотрели друг на друга.
Мальчик молча показывал братику жестами: ну давай, сам скажи.

Мне вдруг захотелось встать и отойти подальше — чтобы не вертеть головой, как сейчас.
Внутри было странное ощущение: будто волоски на смычке, которые ещё сдерживали смех, обрывались один за другим.

— Да блин, — не выдержал мальчик. — Езжай с Тёмкой. И заботься.

Он махнул рукой в сторону другого конца зала, где ребята уже шумно облепили диван.

— Ты думаешь, у нас старшие никогда не срываются?

Братик молчал.
Но по нему было видно: внутри идёт большой, тяжёлый спор.

А мне очень хотелось, чтобы он не отказывался от меня. Чтобы послушался.
Почему-то внутри было чёткое чувство: я бы так умно не сказал.

— Срываются, — продолжил Кирилл. — Но вон, видишь мелкого…

Он показал на мальчика в зелёной футболке и розовых шортах.

— Он постоянно ночью к старшим в кровать залезает.

Мальчик заёрзал на диване, и по щекам у него расползся лёгкий румянец.

— А потом писается.

— Ха-ха-ха! — братик не выдержал и рассмеялся. — Тёма, не дай бог ты так сделаешь!

Я сначала посмотрел на него непонимающе.
А потом понял.

И стало обидно.

Во-первых, я не писаюсь.
Во-вторых, у нас разные комнаты.
Это изначально нечестно.

— Чооо?! — возмутился я. — Я не писаюсь!
— Э-э-эй! — я толкнул его в плечо.

— Да ладно, — он наконец сам обнял меня. — Не обижайся. Пошутил.

— Всё? — сказал я громче, потому что он прижимал меня к себе. — Ты поедешь со мной, да?

Кирилл отодвинул меня, вытер глаза рукавом толстовки. Посмотрел на ребят, которые щекотали какого-то мальчика — тот визжал так звонко, что мне самому захотелось подбежать и тоже его защекотать.

— Не, — он покачал головой. — Давай так: мы всё скажем дяде Мише. И если он разрешит — я поеду тоже.

— Ну вот, мужик! — раздалось сзади.

Я возмущённо посмотрел на нового Кирилла, не понимая, чему он радуется.

— А он может не разрешить? — спросил я.

— Может, — братик пожал плечами. — Он хороший. И знает меня давно. Он точно знает, как правильно.

Он хлопнул ладонями по коленям.

Это выглядело так, будто судья в фильмах ударил молоточком по столу и вынес окончательное решение.

— А вот это уже честно! — сказал мальчик. — Тём, а можешь узнать в столовке, нужны ли дежурные?

— А? Как? — я уставился на него.

— Да просто сходи на кухню, — он махнул рукой в сторону столовой. — Спроси у повара. А то я сегодня дежурю.

Я встал и пошёл.
Мне было не очень понятно — хорошо мне сейчас или нет. В такие моменты побегать — самое то: сразу становится легче, веселее, будто внутри что-то проветривается.

Добежав до столовой, я дёрнул дверь кухни — закрыто. Тогда подошёл к прилавку.

Пахло ужасно.
Я ненавижу рыбу, а здесь её запах перебивал вообще всё.

Я зажал нос и выдыхал через рот, будто пытался выгнать рыбный запах прямо из головы. Зато тут было тепло — такое, что можно купаться. И свет — ровный, без теней под столами.

— Нет, ну ты даёшь, — раздался женский голос. — Это как надо любить рыбу, чтобы вот так тут стоять?

Я поднял голову. Из-за прилавка на меня смотрело доброе лицо в белом кителе.

— Опять покормить? — улыбнулась она.

— Не, — я замотал головой. — Меня Кирилл попросил спросить, когда дежурные нужны.

— Какие ещё дежурные? — она засмеялась мягко. — Никаких дежурных тут нет, солнышко. Пошутил твой Кирилл.

Мне не стало обидно.
Но внутри появилось неприятное ощущение — будто что-то сделали за моей спиной.

Почему просто не сказать: «Нам надо поговорить»?

Я вышел из столовой и сразу увидел их.
Братик сидел, снова склонившись к коленям и подрагивая — будто плакал. Новый Кирилл что-то говорил ему, положив руку на спину.

Почему-то я сразу понял: подходить нельзя.

Я оглядел зал и пошёл к ребятам напротив, где уже никто никого не щекотал, а шёл шумный спор.

— Мы ему влепили — и всё, — один мальчик гордо держался за старшего. — Надоели уже: «сироты», «детдомовец».

— Угу, — другой грустно кивнул. — Будто опять в тот лагерь попал, да?

— Не, только не это, — замахал руками самый старший, лет шестнадцати.

— А чего там в лагерях? — спросил я. Мне правда стало интересно.

— А ты кто? — посмотрел на меня старший.

— Я Артём. Я тут временно, пока не заберут обратно, — зачем-то выпалил я. — А ты?

— Миша, — он кивнул на парня рядом. — А это Серёга.

— Приятно познакомиться, — мне понравилось, что меня не прогнали. — Так чего там в лагере?

— Ты, типа, вообще ни разу не был? — удивился Серёга.

— Не-а.

— Ничего хорошего, — сказал Миша. — Отдельный барак для «детдомовцев».

Он нарочно скривился и визгливо протянул последнее слово.

— И душ отдельный, — добавил другой.

— Короче, уроды они, — сказал ещё один и протянул мне руку. — Я Дима. Если тебе предложат поехать отдыхать — смотри, чтоб не в «Незабудку». А то точно не забудешь.

Ребята расхохотались.

А мне стало неловко.

Какой-то странный у них был опыт — будто нормально делить детей по признаку семьи.
Я что, уже не ребёнок, если мамы нет?

— А гуляли с другими или тоже отдельно? — спросил я вслух, уже не до конца понимая, хочу ли услышать ответ.

— Да не, гуляли вроде вместе, — сказал Серёжа. — Ребята-то нормальные. Просто вот море взять…

Он ткнул в Мишу.

— Скажи.

— Ну да, — Миша широко улыбнулся. — У тебя будет своя зона, где плавать.
И не дай бог тебе заплыть к «нормальным».

Они продолжали рассказывать.

А я представил:
лазурная вода, белая пена, один и тот же берег —
и куски моря, поделённые для разных детей.

Я зажмурился и потряс головой, как пёс, который только что вылез из воды.

Только я пытался стряхнуть не воду.
А чувство несправедливости внутри.

— Тём, ты чего там? — крикнул братик через весь зал.

Я попытался было сказать что-то ребятам, но понял, что они слишком увлечены обсуждением лагеря и меня уже не слышат. Поэтому, несмотря на неловкость, я побежал к братику и новому мальчику.

— Пипец, — сказал новый Кирилл. — Я впервые вижу, чтобы мелкий так сильно зависел от старшего.

Он замолчал на секунду, когда я с разбега вжался в братика.

— И так сильно его обожал.

Смысл слов догонял меня не сразу. Я смотрел в карие глаза Кирилла и видел в них такую естественную, простую любовь, что даже не задумывался ни о чём.
А потом смысл настиг.

Да.
Я правда зависел от братика.
Сильно.

Я вжался в него ещё крепче, и внутри стало так легко и спокойно, что ничего больше не хотелось — только быть рядом. Чувствовать его руки на спине. Чувствовать этот запах, который есть только у него. Запах, от которого сразу хочется расслабиться и никуда не идти.

Возвращение

Ощущение — словно ты в тёплой плюшевой лодке.
Вверх и вниз — как на волнах.
И только стук сердца братишки выдаёт, что я здесь.

Опять заснул.

Это было не неприятно. Наоборот. Особенно это движение — когда всё тело ещё тяжёлое, хочется выпрямиться и потянуться. И даже звуки такие приглушённые, будто с другого конца тоннеля кто-то разговаривает: интонацию слышно, а смысла не разобрать.

Сперва я почувствовал, как рука со спины переместилась на плечо.
Потом — как он легонько качнул меня.

— Тём… — голос Кирилла был очень тихим.

Мир вокруг становился всё реальнее. Голоса теперь различимы, где-то в столовой течёт вода, в коридоре раздаются редкие шаги.

— Тёмочка… — Кирилл уже увереннее нажимал мне на плечо, пытаясь разбудить. — Проснись.

— Да, мне документы кому передать? — раздался голос дяди Миши.

Я резко отодвинулся от братика и уставился на него.
Мне нужно было понять: я правда услышал голос воспитателя — или он мне приснился?

Сижу.
Голова из пульсирующего фокуса зрения постепенно приходит в норму.

Братик сорвался и побежал в коридор.
А я, как дурак, просто сижу и хочу услышать голос ещё раз.

Мысль была простая:
либо я услышу его — и тогда побегу,
либо мне просто показалось.

Раздался глухой удар. Я даже вздрогнул.
Что-то упало. Внутри всё сжалось, и я уставился на спинку дивана, уже готовый нырнуть за неё в любую секунду.

— Офигеть… — раздался голос дяди Миши. — И ты здесь?! А мне говорили только про Артёма.

В ответ — ничего.
Только всхлипы и какие-то шорохи.

Я вскочил — и сразу же грохнулся с дивана.
Но будто так и надо: в ту же секунду поднялся и побежал в коридор.

Теперь я отчётливо слышал Кирилла.
Он извинялся. Повторял одно и то же, сбиваясь, захлёбываясь слезами:

«Прости…»
«Я дурак…»
«Извини…»
«Я не хотел…»

Казалось, каждый раз он собирается сказать что-то ещё — важное, настоящее, — но не может. Срывается. Плачет.

Мне стало очень жалко братика.

Дядя Миша меня даже не заметил.
Он стоял, опустив голову, и медленно гладил Кирилла по волосам. Тот прижимался к нему, как маленький.

— Тоже твой, что ли? — спросил охранник, убирая белые листы с печатями обратно в мутную красную папку. — Его отдельно привели.

— В смысле — привели? — дядя Миша повернул голову.

Кирилл взвыл ещё сильнее, будто надеялся, что его плач заглушит ответ.

— Так полиция его за ручки привела, — охранник пожал плечами. — Не знаю, чего он там учудил.

И тут дядя Миша заметил меня.

Он приподнял брови и, улыбнувшись, поманил рукой.

А кто я такой, чтобы не слушаться воспитателя?

Я врезался в него с разбега, оттеснил братика — не со зла, просто автоматически — и тоже занял своё место.

У нашего дяди Миши.

Закончив с документами, охранник сказал дяде Мише подождать кого-то в зале.

— Вот туда, — он показал рукой. — Мальчики тебе покажут.

Мы сели на диван.
Кирилл всё плакал — и это было странно: я никогда не видел, чтобы он плакал так долго.
И так спокойно. Не прячась. Не стесняясь никого.

— Что за дела тут вообще происходят? — начал дядя Миша и почему-то посмотрел именно на меня. — И с чего это вы решили убежать?

— Он к маме хотел! — выпалил я и невольно сжался. — Ну… скучает, — добавил тише.

— Хватит уже выдумывать! — вдруг подал голос Кирилл.

— Выдумывать? — дядя Миша мягко вытер ему слёзы со щеки. — Мне кажется, Артём не придумывает. Мм? — он теперь смотрел только на Кирилла. — Ты всё хочешь, чтобы её посадили?

— Я скучаю… — братик не сказал — он буквально проныл это воспитателю в лицо.

— Слушай, — голос дяди Миши был тёплым, спокойным, — ей не зря запретили с тобой видеться. Мы уже это обсуждали. Миллион раз.

Кирилл плакал слева от воспитателя.
Я сидел справа и теребил ниточку на манжетке его куртки.

Мне было интересно, почему ей запретили с ним видеться.
И когда я вспомнил свои слова в поезде — те самые, из-за которых он меня ударил, — что-то совсем перестало складываться.

Настолько, что в голове стало горячо.
Как будто я — сыр в микроволновке.

Свет в зале и в коридоре стал вдвое слабее.
Причём так одновременно, что я даже потёр глаза: это правда произошло — или это со мной?

— Ну а ты как в больницу-то попал? — дядя Миша посмотрел на меня.

У меня сразу застучало в ушах.
И так сильно загорелись уши, что стало неловко.

Очень не хотелось ничего рассказывать.

Но в голове вдруг всплыли слова братика.
И слова того мальчика.

— Я его ударил, а он упал, — сказал Кирилл.

Для меня всё изменилось в этот миг.
Словно я был струной — немного натянутой, — а кто-то вдруг взял и оборвал её.

Все чувства разом рухнули куда-то вниз, и я с огромными глазами смотрел на дядю Мишу, забыв даже дышать. Мне нужно было понять: что теперь?
Он его накажет?
Простит?
Будет ругать?
Чем всё это закончится?

— Ты совсем… — начал воспитатель и, кажется, хотел сказать что-то очень плохое, но осёкся.

Он мельком посмотрел на меня — и тут же снова перевёл взгляд на рыдающего Кирилла.

Я не знал, что тут можно сказать. Мне было так тяжело, что даже не за себя — за него.
Реакция воспитателя прозвучала как приговор.

Я просто встал, обошёл дядю Мишу и полез к Кириллу.

Но братик сразу сцапал меня в охапку, и мы сидели так, обнявшись, будто воспитателя здесь больше не существовало.

— Так, Артём, иди пока погуляй, — дядя Миша сказал это очень грозно.

Я почувствовал, как братик секунды на три сжал меня сильно-сильно.

Будто прощается, — подумал я.

Он разжал объятия, и я, встав, посмотрел на лицо дяди Миши. Оно было взволнованным и, кажется, даже напуганным.

— Дядь Миш… — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Не ругайте его, пожалуйста. Он не хотел.

Сердце внутри почему-то билось очень часто. Но вместе с этим я чувствовал странную правильность в том, что делаю.
Будто я солдат, который обязан выполнить приказ — даже если потом будет плохо.

Мне казалось, что братик был бы против, если бы я так попросил воспитателя. Но он этого не говорил. А значит — почему бы и не попросить?

Дядя Миша кивнул так, что стало ясно: наказывать он не будет.
Просто им нужно поговорить — уже на их, взрослых, темах.

Я пошёл к дивану напротив, тому самому, где ребята недавно рассказывали про лагерь. Сейчас там было пусто, но лежавший журнал сразу привлёк моё внимание.

Я упал на диван грудью и, потянувшись, схватил его.

Это оказались комиксы про Человека-Паука.

Я перевернулся на спину, вытянул руки перед собой и стал разглядывать обложку. Смотрел на чёрную обводку глаз паучка и вообще старался рассмотреть этот портал в другой мир —
где существуют супергерои
и у них такие красивые костюмы.

Я раскрыл комикс, но читать совсем не хотелось.
Не потому, что сложно — просто внутри будто тикал какой-то метроном. И с каждым его щелчком концентрация сбивалась.

Поэтому я просто разглядывал каждый квадратик.
Каждый прямоугольник.

И это почему-то ужасно увлекало.

Особенно — глупые лица прохожих, над которыми пролетал паучок. В голове вертелся вопрос: почему они все такие ненастоящие и испуганные?

Я вспомнил, как мы с братиком и Лёшкой смотрели «Человека-паука» по телевизору. Его там любили все — кричали ему: «Наш паучок!».
А злодеи почему-то всегда недооценивали. Словно правда думали, что, если он выглядит маленьким — значит, это недостаток.

Наивные.

Пролистав комикс до конца, я поднял глаза на дядю Мишу и братика. Кирилл активно махал руками, что-то доказывал воспитателю. А тот ему отвечал, тоже жестикулируя. Пару раз их голоса стали громче — и я различил обрывки слов:
«не мать»,
«хватит».

— Дочитал уже? — спросил новый Кирилл, глядя на меня. — А то его наш мелкий потерял, надо отнести.

— Ага, — я кивнул и протянул ему комикс.

— Это ваш воспитатель? — он кивнул в сторону тех двоих.

— Угу, — задумчиво ответил я.

— А тебя чего? Выгнали?

— Ага, — я посмотрел ему в глаза. — Братик всё рассказал.

Я заметил, как его лицо изменилось.
Будто в нём появилось что-то новое — удивление. Или уважение.
А может, мне просто очень хотелось это увидеть.

В этот момент из-за его спины выглянул другой мальчик — раньше я его не замечал. Он был совсем ещё детский: каштановые волосы коротко острижены и нелепо торчат, как бывает утром, когда только встал с подушки. Глаза бегали, как у кролика — будто он решал, укушу я его или нет.

Мне вдруг стало ужасно смешно наблюдать за этим. И я не сдержался — засмеялся, когда он нахмурился, пытаясь выглядеть грозным.

— Ты чего тут? — спросил новый Кирилл, проследив за моим взглядом.

— А чего он мой комикс взял? — пискляво спросил мальчик с абсолютно серьёзным лицом.

— Да всё уже, — Кирилл помахал комиксом. — Пошли спать.

И они ушли, шаркая тапками. У мальчика, кажется, один всё время сползал — он то и дело оглядывался, проверяя мою реакцию.

А мне просто было весело.

Я всё сидел на диване и думал, чем бы себя занять.
Время тянулось так медленно, что казалось — я мог бы поймать муху в полёте, поиграть с ней и отпустить, и она бы ничего не заметила.

Гулкий звук каблуков вырвал меня из этой временной ловушки. Я поднял голову, пытаясь понять, откуда идёт звук.
В зал вошли двое: воспитательница Анна Станиславовна и ещё какая-то женщина в мужском костюме — нелепом пиджаке, едва доходившем до пояса, и огромной юбке, закрывавшей щиколотки.

Дядя Миша встал и, слегка поклонившись, начал с ними о чём-то говорить. Самое смешное — взрослые никогда не понимают, кто здесь главный: он то и дело вертел головой, будто перед ним два продавца на рынке, которые по очереди сбивают цену на один и тот же товар.

— Ну чего? — Кирилл подбежал ко мне. — Заскучал?

— Ты едешь со мной? — спросил я, нарочно сделав вид, что не заметил его вопроса.

— Да куда я тебя оставлю, — он погладил меня по голове.

И я почему-то сразу заплакал.

Я не хотел плакать, — подумалось мне.
Но внутри было так тепло и спокойно, что это состояние буквально грело душу.

— Да блин, — братик сел справа от меня и прижал мою голову к груди, развернувшись вполоборота. — Не плач. Это я дурак.

Он слегка отодвинул меня и, наклонившись, посмотрел в глаза — с таким волнением и трепетом, что мне стало даже неловко.

— Слышишь?

— С тебя горки! — закивал я и вдруг выдал.

Какие горки?

И тут же вспомнилась огромная гора в лесу рядом с детским домом. Я ещё ни разу там не катался, но Лёшка уже рассказывал, как там круто зимой, когда всё засыпает снегом.

Братик только рассмеялся и снова прижал меня к себе.
И мне было неважно, зачем и что я сказал. Важна была только эта дурацкая синяя хлопковая майка на нём — и уверенность, что мы будем дальше вместе.

А в голове снова всплыла эта непонятная история с его мамой. И одновременно — чёткое ощущение: об этом нельзя спрашивать.

Поэтому я сам удивился, когда всё-таки сказал:

— Расскажешь про маму?

— Да… — он вздрогнул. — Я не всё тебе говорил, но…

Его голос задрожал, как листок, положенный на струны рояля во время игры.

— Она меня не хочет. Просто я дурак.

Я ничего не ответил. Мне вообще ничего не было понятно. Я будто превратился в один большой знак вопроса и смотрел на его поджатую губу и высоко поднятые брови.

— Да забей, — сказал он. — Бывают родители, которые зачем-то хотят сделать очень плохо. Вот она такая, понимаешь?

И я понимал.
Абсолютно не понимал деталей — но понимал по сути: она для него опасная.

— Тогда… — я задумался. — Зачем мы к ней ехали?

Кирилл глубоко вдохнул и громко выдохнул. Пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он, глядя куда-то вдаль. — Может… она могла исправиться.

Он не отводил взгляда.

— Может же такое быть?

И вот тут я понял:
в его лице не было вопроса.
Только взрослое решение.
И уверенность.

— Но знаешь, — он вдруг повеселел, — мы с тобой будем кататься на горках, я буду помогать тебе с уроками и никогда не брошу!

Он не просто сказал это.
Скорее — перечислял пункты списка, которые именно в этот момент и добавлял, будто фиксировал решение.

— И знаешь… — Кирилл выдохнул и, с блестящими глазами, закончил: — Я больше никогда не поеду к ней. И тебя не подведу. Веришь?

И я верил.
Не просто верил — я знал: он говорит правду.

Почему?

Потому что у него изменились даже струны.

Алого леса, которого я так боялся в нём, больше не было.
Вообще.
И это было странно — словно всё стало другим. Я буквально больше не видел красного за зелёным, голубым и розовым.

— Слушай… а можно вопрос? — он как-то заговорщически уставился прямо мне в глаза.

— Ага.

— А почему ты всё время смотришь куда-то надо мной? — его голос стал полушёпотом, будто он боялся, что кто-нибудь услышит.

Он при этом размахивал левой рукой у себя над головой — там, где были его струны.

— Ну… струны же… — я осёкся. Вдруг стало ясно: этого говорить нельзя.

Интересно… почему нельзя? — подумал я и, опустив голову, попытался вспомнить, что именно тут не так.

— Какие струны?! — братик смотрел с полным непониманием.

— Разные… — я обречённо вздохнул и добавил: — Давай потом? И… не говори никому, пожалуйста. Ладно?

— Ну… — его рука ёрзала по коленке, почти почесывая. — Ладно. Но мне правда интересно. Потом обязательно расскажи, хорошо?

— Ладно! — я улыбнулся, искренне.

Потому что именно за это он мне и нравился:
он всегда поддерживал и никогда не давил.

Настоящий защитник.
Тот, на кого можно положиться.

Я вдруг понял одну странную вещь.

Мне здесь…
нормально.

Не хорошо. Не плохо.
Просто — нормально.

И это было страшнее всего.

Я сидел рядом с Кириллом и ловил себя на том, что знаю, где здесь что лежит. Где диван скрипит. Где свет мигает чуть дольше. Где пахнет сильнее ванилью, а где — рыбой. Я знал, в какой стороне столовая, и что за углом всегда холоднее.

Я успел это выучить.

Слишком быстро.

От этого внутри стало неспокойно, будто я сделал что-то неправильное, но ещё не понял — что именно.

А вдруг…
а вдруг, если бы меня не забрали?

Я попытался представить.
И у меня получилось. Слишком легко.

Я представил, как утром просыпаюсь здесь. Как кто-то говорит «подъём». Как я иду умываться не спеша. Как снова вижу этих ребят. Как Кирилл машет мне рукой издалека.

И мне не стало от этого плохо.

Мне стало…
возможным.

И тут же — страшно.

Потому что вместе с этим пришла другая мысль, резкая, как холодный воздух в носу:

А если бы тогда — в поезде — что-то пошло иначе?
Если бы меня не нашли?
Если бы Кирилл не вернулся?

Я вдруг ясно увидел пустоту.
Не страшную, не тёмную — просто пустую.

Без дяди Лёши.
Без Васьки.
Без привычных голосов.
Без того, кто знает, как я хмурюсь, когда думаю.

И меня сжало так, что захотелось физически держаться за Кирилла — будто если я отпущу, исчезнет не он, а всё сразу.

Я понял:
я не выбираю между местами.

Я боюсь потерять сразу всё.

И от этого стало очень тяжело дышать.

— Так, мальчики, — голос дяди Миши прозвучал неожиданно близко. — Одеваемся. Пора.

Я вздрогнул.
Словно кто-то взял и аккуратно закрыл крышку над этим маленьким тёплым миром, в котором мы сидели с Кириллом. Не резко — просто напомнил, что снаружи существует ещё что-то.

Кирилл посмотрел на него, потом на меня.
В его взгляде не было ни паники, ни сопротивления. Только короткое: «всё по-настоящему».

— Пойдём, — сказал он и поднялся первым.

Раздевалка встретила нас запахами.
Сразу всеми.

Мокрые варежки, резина ботинок, чуть сладковатый запах стиранных курток, что-то металлическое — от батарей или крючков. И ещё — резкий холодный воздух, который врывался каждый раз, когда кто-то открывал дверь.

Я понял, что здесь всегда пахнет уходом.

Мы молча одевались.
Кирилл помогал мне привычно, почти машинально: сначала шапка, потом куртка, потом шарф. Его руки были тёплыми, и от этого холод внутри отступал.

Когда он застёгивал мне молнию, я вдруг заметил, как скрипит ткань — сухо, негромко. И этот звук почему-то показался правильным. Таким, каким он и должен быть перед дорогой.

— Рукава, — пробормотал Кирилл, вытаскивая мои ладони.
Я не сопротивлялся.

В раздевалке свет был жёлтый, плотный. Он не резал глаза — наоборот, словно сгущался вокруг. От этого казалось, что за дверью темнота должна быть ещё темнее.

И она правда была.

Я на секунду зажмурился. Воздух пах железом и снегом. Не чистым — городским. С примесью дыма и чего-то горького, что бывает только возле поездов.

— Дыши носом, — сказал Кирилл тихо, наклоняясь ко мне.
Я послушался.

Мы шли рядом с дядей Мишей. Он держал папку под мышкой, шагал быстро и уверенно, но иногда поглядывал на нас, будто пересчитывал.

Каждый шаг отдавался в ногах глухо.
Асфальт был неровный, местами скользкий. Где-то хрустел лёд.

Я поймал себя на том, что различаю звуки слишком хорошо:
как где-то далеко гудит поезд,
как скрипят чьи-то шаги позади,
как шуршит шарф у Кирилла.

Будто мир стал громче.

Платформа возникла неожиданно — не вырастала из темноты, а проступила в ней, как изображение на старой фотобумаге. Она была прямой, до тошноты длинной, убегающей в оба конца во тьму, где редкие фонари тонули, как утопающие огоньки. Их свет был жидким и жадным: он не освещал, а лишь облизывал заплаты на бетоне, тёмные от растаявшего снега или вечной сырости. Под ногами плиты лежали неровно, со стыками, в которых застревал ветер и выл тонко, как комар.

Воздух здесь был другим — не просто холодным, а пустым, вытянутым в струну. Казалось, его специально выкачали, чтобы ничто — ни запах, ни звук — не мешало скольжению стальных тел. Дышать было тяжело: воздух не наполнял лёгкие, а лишь царапал их изнутри ледяной сеточкой.

И тут я увидел его.

Сначала это была не вспышка света, а вибрация — низкая, гудящая струна где-то под рёбрами. Потом вдали, в туннеле-глотке, забрезжило смутное свечение — не жёлтое, а медовое, густое. Оно плыло, разрасталось, и наконец из темноты выполз он. Поезд.

Он не ехал — он тянулся, как плотная, тягучая субстанция. Казалось, не рельсы вели его, а он сам втягивал пространство перед собой, наматывая ночь на невидимые катушки. Он был тяжёлым не от веса, а от молчания — того, что давит громче любого гула.

Окна — ровные, яркие прямоугольники — плыли мимо, и в каждом мелькали смазанные жизни: чья-то тень, наклон головы, огонёк сигареты. Свет изнутри был тёплым, настоящим, пахнущим домом и кожей — совсем не таким, как мертвенно-белый, выхолощенный свет фонарей. Поезд выглядел не машиной, а чем-то живым, древним и терпеливым. Он пришёл не просто на станцию — он пришёл за нами, выждав свой час.

У меня внутри всё сжалось в тугой холодный комок под сердцем и одновременно распустилось в кончиках пальцев. Они зачесались, заныли, будто в них хлынула горячая вода.

— Вот он, — сказал дядя Миша.

Его голос прозвучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. Он сделал короткую паузу.

— Наш.

Слово «наш» повисло в воздухе, обретая вес. Оно было не утверждением — щелчком, ключом. Кирилл, не глядя на меня, взял мою руку. Не крепко — не чтобы удержать, а уверенно. Его ладонь была сухой и шершавой; тепло от неё текло в моё запястье ровной, спокойной волной.

Я посмотрел на него снизу вверх — на резкую линию скулы, освещённую теперь не только луной, но и этим набегающим, живым светом из окон. Он не улыбался. Лицо было застывшей маской сосредоточенности. Но в глубине глаз горела спокойная решимость.

От этой тишины в его взгляде моя собственная суета начала утихать, оседая, как муть в стакане.

Ветер принёс сложный, слоёный запах: холодное железо, острый морозец. И вдруг — тончайшую, сладкую ноту. Не конфету — нет. Скорее пар от только что заваренного чая с вареньем. Едва уловимую струйку тепла и дома, затерявшуюся в этом царстве металла и бетона.

Будто где-то в одном из этих вагонов, за матовым стеклом, кто-то только что поднял кружку, и аромат, пробившись сквозь всё, донёсся до меня как обещание. Как призрак уюта.

Я понял, что запомню этот миг целиком. Не громаду поезда. Не бесконечность платформы. А это странное, хрупкое равновесие — то, как в самом центре этого ледяного, гудящего пространства, в тепле чужой руки и в спокойном огне чужого взгляда, во мне снова образовалась тишина. Та, в которой можно стоять.

Маленькая.
Круглая.
Как жемчужина.

С глухим, влажным вздохом поезд остановился. Двери зашипели и разомкнулись — не резко, а нехотя, будто тяжёлые веки. За ними открылся другой мир: поток тёплого воздуха, пахнущий старым деревом, пылью и людьми; смутный гул разговоров; блик света на полированной поручне.

Дядя Миша сделал первый шаг — его тень метнулась вперёд. Кирилл чуть натянул мою руку, не толкая, а просто смещая точку опоры.

И мы шагнули вперёд.

Не в вагон.

Мы шагнули из одного воздуха в другой.
Из тишины — в гул.
Из ночи — в свет.

С холодного бетона — на тёплый, слегка пружинящий стык между мирами.