Автор не даёт читателю раскачиваться. Первая глава рубит с плеча: вот бытовая подростковая мерзость, а вот — необратимость. И этот контраст работает не за счёт пафоса, а за счёт жестокой простоты. Ты только что видел Гришу живым, раздражённым, невыносимым — и вдруг он превращается в комок слёз и вины, который только и шепчет «я убил маму». Повесть, кстати, не пытается его оправдать. Он остаётся виноватым, злым на себя, иногда даже противным. И только поэтому веришь, что его боль настоящая.

Лучшее, что тут удалось — «воздух» детского дома. Автор избегает двух крайностей: розовых соплей и откровенной чернухи. Здесь есть и стулья с именами, и традиция мыть посуду вдвоём, и комнаты адаптации со звериными табличками. А есть мальчишка Тимур, который приходит с дорогим телефоном и говорит «вы тут мусор».

Диалоги написаны без искусственной правильности. Когда Саша говорит про свои «три долбаных года» или Марк признаётся, что загадал себе друга на день рождения — это не выдуманные красивости, а настоящие интонации ребят, которые научились выживать на территории высокого напряжения. Особенно хорош момент, когда Гриша впервые плачет в душевой, а воспитатель Сергей молча стоит с одеждой и говорит: «Я не переживал такого. Но могу представить». Никаких лозунгов. Просто присутствие взрослого, который не лезет с советами.

Касаемо того, что чуть слабее… первая глава. Она, на мой вкус, перегружена деталями: кроссовки, шорты, майки, запах кетчупа, перечисление, кто во что одет… Диалоги слишком прямолинейно объясняют характеры. «Ты выглядишь как бомжик» — говорит Гриша Косте, и это настолько в лоб, что почти карикатурно. Не уверен, но вроде  четырнадцатилетние пацаны так не разговаривают. Сцена кражи денег также подана схематично: мальчик просто идёт в спальню, открывает сумку, берёт купюру — никто не видит, никто не останавливает. Да, возможно, это реалистично и правдоподобно. Но! Не хватает внутреннего сопротивления, дрожи, оглядок на дверь и прочего. Или это ему попросту привычно?.. Зато после аварии текст меняется: становится плотнее, короче, по-хорошему жёстче. И этот перелом в стиле — лучшее, что есть в повести. Ты физически чувствуешь, как рухнул привычный мир.

Ещё одна сильная сцена — в кабинете психотерапевта, когда Грише сообщают про дедушку. Автор не выжимает слезу пространными речами. Доктор говорит ровно, почти сухо: «Люди не делают такое из-за детей». А мальчик сидит и смотрит в пустоту. И только воспитатель Сергей, который стоит у стены, вдруг издаёт глухой стон — вот эта реакция взрослого, который сломался на секунду, страшнее любых рыданий. Или момент, когда Вера Александровна спрашивает ребят, ударивших Тимура: «Вы хотели, чтобы ему стало так же больно, как вам?» — это не морализаторство, а попытка достучаться до детей, которые сами проходят через ад. 

Повесть не даёт простых ответов. Её вообще вряд ли можно назвать простой. 

Что у неё не отнять: та отлично показывает, как постепенно, через слёзы, драки и неловкие объятия, чужие мальчишки становятся братьями.

Из шероховатостей же отмечу, что автор иногда перебарщивает с описаниями. «Пахло выпечкой, горячим асфальтом, свежей краской», «запах жареного мяса мешался с приторной сладостью кетчупа». Это работает в моменте, но когда каждые две страницы начинается перечисление запахов и света, возникает усталость (P.S: хотя кто бы говорил… сам этим грешу). Также некоторые второстепенные персонажи появляются и исчезают слишком быстро. Например, Лёха — тот самый мальчик в чёрном, который плачет на подоконнике и рисует портрет мамы. Ему посвящена целая сцена, а потом он как-то растворяется в финале. Хочется больше его линии, больше разговоров о том, как можно не помнить родителя, но горевать по нему. Эпизод с Алевтиной, женщиной из опеки, которая срывается на Грише, тоже немного скомкан. Её внезапное раскаяние и объятия выглядят слишком резкими, будто автору нужно было быстро закрыть конфликт.

Главная находка и ценность тут  — метафора писем, отправленных «в зенит». В самую высокую точку неба. Без шуток, гениально сделано. Мальчишки пишут мёртвым. Пишут честно, страшно, иногда по-детски неуклюже. Гриша признаётся матери, что воровал её кольца и закапывал их в грядках — чтобы она заметила, чтобы ругалась, чтобы была рядом. Это настолько пронзительное признание в одиночестве, что ком подкатывает к горлу. И финальный костёр, где каждый бросает в огонь своё послание, а дым тянется вверх, в общем-то, в зенит — работает как катарсис. Прекрасно.

По итогу, «В зенит» — это история, которая не стесняется показывать детей злыми, неудобными и виноватыми. И именно поэтому их боль становится твоей. Да, есть провисания в первых главах, иногда автор слишком подробен в описаниях, но к середине текст набирает такую силу, что перестаёшь замечать шероховатости. 

Повесть не обещает, что всё будет хорошо. Она говорит: будет больно, но ты не один. И это, пожалуй, лучшее, что можно сказать ребёнку и в принципе любому человеку, который потерял всё.

Спасибо!

Многие характерные черты прежних произведений автора перекочевали и сюда. Город, где расположен описываемый детдом, опять северный, персонал детдома сплошь состоит из порядочных людей, которых искренне волнуют душевные проблемы их воспитанников, а все зло приходит сюда со стороны. Сами юные герои все такие же чувствительные, и хотя им в основном лет четырнадцать, а кому-то и шестнадцать, плачут по ходу дела тут все. У каждого из подростков свои фобии, но почти все сочувствуют друг другу, стараются как-то утешить и при нужде встают друг за друга горой. Детдомовцы называют друг друга братьями и сестрами, и их воспитатели стараются поддерживать в своих группах практически семейную атмосферу, хотя кого-то усыновляют, а на их место постоянно приходят новички. Вот с ними и возникают основные проблемы.

Главный герой Гриша — как раз такой новичок. В начале повествования, когда он живет в родной семье, это достаточно эгоистичный парень, который подворовывает у матери и не прочь, что называется, пустить пыль в глаза даже близкому другу. Но после очередной кражи и размолвки с матерью родители Гриши гибнут в автокатастрофе, а дед вскоре тоже умирает, не выдержав потрясения, и это становится для Гриши катарсисом. Теперь он во всем винит себя, и уже окружающим приходится доказывать ему, что в случившемся нет его вины.

Гриша быстро сходится с товарищами по детдому. Первым его другом становится Саша, проживающий с ним в одной комнате, затем Марк, чьего друга недавно усыновили и потому он маялся и бродил в одиночестве по окрестностям. Саша проживает в детдоме уже три года, после того, как его родителя вывалились из окна из-за пьяного куража отца, а Марк — даже шесть лет, его родители погибли при пожаре. Саша с Марком рассказывают новому другу, как им удается справляться с болью от утрат. Гриша оказывается настолько общителен, что ему удается навести контакты даже с талантливым художником Лешей, попавшим в детдом при живых родителях и выбравшим для себя роль изгоя. Гриша постепенно приучается к детдомовским порядкам, в чем ему помогают не только воспитатель Сергей и местный психотерапевт, но и шестнадцатилетний Паша — неформальный лидер детдомовской группы.

Повествование не обходится и без явно отрицательных героев. Их тут, собственно, всего двое: сотрудница опеки Алевтина и домашний ребенок Тимур, которого эта самая Алевтина после задержания родителей отправила в детдом, даже не проверив возможность пристроить его к другим родственникам. История эта выглядит крайне мутной, поскольку Тимур, судя по его поведению, сам рвался попасть в детдом, имея крайне наивные представления о царящих там порядках. Несоответствие между ожиданиями и суровой действительностью привело к конфликту с соседями по группе, в ходе которого юного наглеца избили и сломали ему руку, после чего все та же Алевтина учинила следствие по этому поводу, откровенно угрожая свидетелям, и урезонивать ее приходится при помощи уполномоченного по правам детей и офицера полиции.

Гриша, уверенный, что его родные после смерти попали на небеса, тешит себя надеждой отправить им послание при помощи воздушных шариков. Этой своей верой он заражает и приятелей по детдому, и даже директриса Вера Александровна поддерживает порыв своих воспитанников, только предлагает изменить способ связи — сжечь письма на костре, чтобы содержание их с дымом вознеслось к небесам. Костер, таким образом, становится своеобразным жертвенником. После этого символического акта покаяния перед родными Гриша перестает терзаться чувством вины перед ними, и дальнейшая жизнь главного героя и его друзей и знакомых вполне тянет на хэппи-энд. Даже Алевтина, похоже, раскаивается в своих перед ним прегрешениях.

Основное достоинство повести заключается в очень откровенных признаниях ее юных героев, их рефлексии, в результате возникают очень яркие образы травмированных несправедливой судьбой, но при этом активно выстраивающих свою новую жизнь подростков, и откровенно религиозные мотивы их действий в последнем эпизоде оказываются здесь очень к месту. Характерная для автора своеобразная форма построения текста, состоящего из коротких, рубленых фраз, хорошо передает переживания героев.

Данное произведение стоит отнести к лучшим образцам психологической литературы, и его можно рекомендовать не только поклонникам этого жанра, но и более широкому кругу читателей, склонных к серьезным размышлениям.

Сюжет выстроен сдержанно и аккуратно. Автор не гонится за темпом, не бросает читателя из сцены в сцену, а наоборот — предлагает идти медленно, как по заброшенному руднику, где каждый шаг может оказаться намёком. Мне понравилось, что история не навязывает выводы. Она даёт пространство подумать, почувствовать, сопоставить детали. Фантдопущение здесь есть, но оно открывается мягко: не лезет напоказ и именно поэтому создаёт куда более крепкое впечатление.

Быт геологического лагеря передан с редкой внимательностью. Инструменты, палатки, мелочи экспедиционного быта — эти элементы не просто украшают текст, они создают ощущение реального места, где ищут камни и одновременно сталкиваются с чем-то незримым. Детализация выглядит убедительно, и благодаря ей история становится ощутимой: слышишь, как хрустит под ногами известняк, чувствуешь жар полудня и сырость штолен.

Персонажи — одно из самых сильных звеньев. Подростки тут выписаны без картонности, с живыми реакциями и естественными страхами. Их поведение логично, их психология не выбивается из возраста, а их отношения — то смешные, то напряжённые — добавляют книге тепла и человечности. Видно, что автор не дергает героев за ниточки, не превращает их в марионеток сюжета.

Повествование неспешное, размеренное. И что важно — оно не провисает. Ритм полностью соответствует жанровой задаче: это история о скрытых вещах, о тишине подземных коридоров, о том, как странность подкрадывается не рывком, а шагами. Язык книги чистый, ровный, без лишних украшательств. Он не пытается перетянуть внимание на себя — наоборот, работает на атмосферу.

Есть и мысли, которые остаются после прочтения: о том, как мы сталкиваемся с непонятным, как боимся произносить вещи вслух и как легко пропустить знаки, если смотреть только на поверхность. В этом тексте есть своя, не громкая, но честная философия. Она проявляется в мелочах — в взглядах героев, в их решениях, в вопросах, которые никто прямо не задаёт.

Главное впечатление после книги — продолжительное эхо. История завершается, но тишина шахт почему-то остаётся в голове. Хочется мысленно возвращаться к некоторым сценам, сверять ощущения, перечитывать жесты персонажей. И именно это — лучший показатель того, что книга работает.

«Шёпот шахт» — спокойная, тревожная и очень живая история. За атмосферу, за внимание к деталям и за умение говорить полутоном хочется отдать автору отдельную благодарность. Это был по-хорошему странный, вдумчивый, глубокий опыт чтения.

Юные герои повести просто таки в гипертрофированном виде демонстрируют характерные психологические особенности поколения «снежинок», которых жестоко травмирует несоответствие окружающего мира их идеалистическим ожиданиям, и столь хрупкая психика порождает, разумеется, массу трудно решаемых проблем. Особенность главного героя в том, что он честно в них признается и себя же в них винит, как ни пытаются окружающие его взрослые убедить его в обратном.

Главному герою Артему Клену четырнадцать лет, и он уже четыре года проживает в детдоме, куда его забрали от жестокого отца, который и поломал сыну психику, да так капитально, что и четыре года спустя все эти проблемы остаются с мальчиком. Артем страдает паническими атаками, причем почему-то особенно боится собак, впадает в ступор при ощущении опасности, еще у него энурез и анорексия, хотя последняя больше характерна для барышень, одержимых желанием похудеть. Артем в итоге мало ест и в свои четырнадцать выглядит недомерком, которого принимают за десятилетнего. Он и ведет себя далеко не по возрасту, например, успокаивается, когда его носят на руках.

Но в душе он вовсе не инфантил и жутко стыдится и вывертов своего подсознания, и того, как подводит его собственное тело. Он очень нуждается в любви и тянется к тем, в ком видит опору, но при этом не верит, что его такого могут полюбить, что ему вообще в этой жизни светит что-то хорошее, и уж тем паче, что кто-то может захотеть его усыновить. Он очень тяжело переживает разрывы с близкими людьми и в любом обмане готов видеть предательство. Своих близких друзей он воспринимает как братьев.

Умея анализировать собственные душевные страдания, он хорошо понимает и страдания других людей, тех же товарищей по детдому, и может найти правильный подход там, где пасуют дипломированные специалисты. Так, когда его сверстник Никита, только что попавший в детдом, целый час рыдает, и никто не может его успокоить, Артем просто садится рядом, подстраивается под ритм его дыхания, заставляет обратить на себя внимание, а потом показывает, как надо успокаиваться. Никита проникается настолько, что вскоре становится лучшим другом Артема, заменив в его душе недавно усыновленного Дениса.

Тонко чувствующий Артем имеет склонность к поэтическому творчеству, и именно это в итоге помогает ему преодолеть собственные комплексы. Со стихотворением собственного сочинения он побеждает на городском конкурсе чтецов, обретает популярность среди спонсоров и большую уверенность в своих силах. На том же конкурсе он встречается с домашним мальчиком Елисеем Плаксиным, страшно боящимся разочаровать своих родителей-перфекционистов и в результате теряющим сознание прямо на сцене. Поучительный пример того, что сломать ребенка можно не только побоями.

Через всю повесть проходит идея «хороших взрослых», тех, на кого может положиться мятущийся подросток. В их числе пекарь, укрывающий в своей пекарне Артема с Денисом во время уличных беспорядков, а также воспитатель дядя Миша, который на протяжении всей повести выступает в качестве ангела-хранителя Артема, знакомит его постепенно со своей семьей, а в финале и усыновляет, так что для главного героя повествование заканчивается заслуженным хэппи-эндом. Надо заметить, что и в семье дяди Миши, и в детдоме, и среди спонсоров Артем встречается, в основном, с понимающими его взрослыми, так что окружение его выглядит даже несколько идеализировано.

Основное содержание повести составляет рефлексия главного героя, его размышления, отображаемые в тексте очень короткими, рублеными фразами, где буквально каждая мысль занимает отдельную строку, а часто и отдельный абзац. Такое строение текста чем-то напоминает знаменитые стихотворные «лесенки» Маяковского и характерно и не только для данной повести, но и для других произведений ее автора. Видимо, таков сам авторский стиль, придающий дополнительное его творениям. Характеры других героев передаются через восприятия их Артемом, который хорошо разбирается в чувствах сверстников, потому и образы их оказываются очень яркими и нетривиальными, касается ли это его друзей Дениса и Никиты, встреченного на конкурсе чтецов Елисея или даже двенадцатилетнего Славика, с которым Артем лишь раз переговорил в доме дяди Миши. Характеры взрослых героев описываются куда более скупо, за исключением все того же дяди Миши, чьим переживаниям отведено в повести весьма заметное место.

Есть у Артема и внутренние собеседники, его «тайные друзья», какими обычно обзаводятся маленькие дети, склонные к фантазиям, а до столь солидного возраста сохраняют разве что аутисты, но из характерных черт аутистов у Артема наличествуют лишь явные перегрузки психики, вводящие его в ступор, а собственно в общении даже с незнакомыми людьми у него заметных проблем не просматривается. «Тайный друг» Дракоша выполняет, по сути, защитную роль для психики Артема, в то время как Орел побуждает его к решительным действиям. Такая персонализация отдельных частей собственной натуры чем-то напоминает обособление эонов от породившего их божества, то есть главный герой выступает здесь в качестве творца собственного духовного мира.

Столь изощренный психологический текст ориентирован явно не на любителей легкого чтива, его стоит рекомендовать подготовленным читателям и прежде всего тем, кто ищет в литературе сильные чувства. А вот они уже не прогадают, если уделят время этому шедевру.

Прежде чем перейти к анализу повести, считаю важным обозначить рамку этой рецензии. Литературный разбор текста уже был выполнен Андреем Винтером с позиции профессионального литературного критика, и я сознательно не ставлю перед собой задачу повторять или дублировать этот анализ.

Я не имею литературного образования и не рассматриваю повесть с точки зрения формальных художественных критериев. Мой взгляд — это взгляд психотерапевта, работающего с подростками и молодыми взрослыми.

В своей практике я использую нарративную терапию и библиотерапию с фокусом на детские травмы привязанности, последствия комплексной травмы, ПТСР, РПП и т.п. В этом контексте повесть «Ветер в глазах» используется мной не как литературный объект, а как терапевтический текст — инструмент, позволяющий работать с внутренним опытом травмированного подростка и облегчать процесс проговаривания травмы.

Отдельно важно отметить, что автор повести — подросток. Этот факт не является биографическим курьёзом и не требует акцентов в духе «для своего возраста». Его значение в другом. Большинство известных произведений о подростковой травме написаны взрослыми авторами — это литература о подростках и их опыте. Повесть «Ветер в глазах» принципиально иная: она написана изнутри подросткового переживания, без временной дистанции, ретроспективных объяснений и взрослой рационализации. Именно это придаёт тексту особую психологическую достоверность и терапевтическую ценность.

1. Травма как фоновое состояние, а не единичное событие

Одним из ключевых достоинств повести является то, что травматический опыт героя не представлен как единичное событие или драматический сюжетный поворот. Травма здесь существует как фоновое состояние психики, пронизывающее повседневность.

Это проявляется в гиперчувствительности к шумам, запахам и телесным ощущениям, в постоянном сканировании окружающих, в стремлении к контролю и одновременной уязвимости. Артём «читает» людей, заранее угадывает их реакции, разделяет поступок и человека — всё это узнаваемые стратегии выживания ребёнка, выросшего в небезопасной среде.

Текст показывает, что травма формирует не только боль, но и специфическую адаптацию. Герой функционален, наблюдателен, ответственен — и именно это делает его внутренний надлом менее заметным для окружающих и тем более изолированным.

2. Паническая реакция и диссоциация: точность без медицинского языка

Срыв Артёма описан через телесный и сенсорный опыт, без обращения к клинической терминологии. Счёт дыхания, фиксация на внешних деталях, ощущение «зависания», трудности с принятием решений — всё это передаёт переживание панической реакции и диссоциации с высокой степенью точности.

Важно, что паника не романтизируется и не обесценивается. Она показана как автоматическая реакция нервной системы, а не как личностная слабость. Для подростков с травматическим опытом это принципиально: текст нормализует состояние и снижает вторичный стыд.

3. Образ «хорошего взрослого»: пекарь и воспитатель Михаил

В повести представлены два разных, но взаимодополняющих образа «хорошего взрослого».

Фигура пекаря — это внезапный, корректирующий опыт. Он появляется неожиданно и действует прежде всего телесно: не допрашивает, не стыдит, не пугается слёз, а заботится. Его спокойное присутствие становится для Артёма сильным переживанием безусловной взрослой надёжности, что и рождает мысль: «Почему он не мой папа?».

Однако более значимой в терапевтическом смысле фигурой является воспитатель Михаил. В отличие от пекаря, Михаил — это устойчивая, повторяющаяся фигура безопасной привязанности.

В главах «Мокрый рассвет» и «Праздник» («Собака») показана клинически точная реакция взрослого на ситуации, насыщенные стыдом и беспомощностью, в том числе на энурез. Михаил не акцентирует внимание на произошедшем, не задаёт вопросов, усиливающих стыд, разряжает ситуацию юмором и берёт ответственность на себя.

Его действия носят конкретный телесный характер: он убирает следы, защищает ребёнка, берёт его на руки, переносит в ванную. Таким образом восстанавливается ощущение безопасности и контроля.

С точки зрения психотерапии это пример коррекции токсического стыда. Михаил не объясняет, что «ничего страшного не произошло», а действует так, будто с ребёнком изначально всё в порядке. Повторяемость этих эпизодов формирует у Артёма устойчивый опыт надёжной привязанности.

4. Метафорический язык как язык психики

Метафорический слой повести выполняет не декоративную, а функциональную роль — он становится языком, на котором описываются психические процессы, плохо поддающиеся прямой вербализации.

Показателен образ памяти:

Моя память — как коробки. Я помню всё через запахи, звуки, эмоции и кожу. И некоторые коробки открывать нельзя.

Эта метафора точно передаёт диссоциативную организацию травматической памяти: опыт структурирован, разделён по сенсорным каналам и изолирован как мера психической защиты.

Синестезия используется как способ передачи саморегуляции:

Запах стал чем-то вроде бархата, который обволакивал мысли.

Обонятельное ощущение переходит в тактильное, создавая образ телесного успокоения в присутствии надёжного взрослого.

Состояние диссоциации описывается лаконично и узнаваемо:

Я был рядом телом, а голова… где-то отдельно.

Особую ценность представляют метафоры, связанные с привязанностью:

…любовь, что болит — и страх, что растёт прямо из неё.

Здесь страх показан как производный от любви, что точно отражает динамику травматической привязанности.

Фигура взрослого описывается через телесные образы защиты:

И в тени его широкой спины мои слёзы потекли уже не от ярости… а от облегчения.

Метафорический язык выполняет контейнирующую функцию. Однако терапевтический эффект усиливается за счёт самой нарративной структуры текста. Повествование мимикрирует под работу психики травмированного ребёнка: фрагментарность и обрывистость в острых состояниях сменяются связностью и плавностью в присутствии «хорошего взрослого». Таким образом, форма текста становится не просто описанием, а опытом контейнирования для читателя.

4.1. Глава «По ту сторону меня»: встреча с внутренним ребёнком и начало интеграции

Глава «По ту сторону меня» является психологическим и нарративным центром тяжести повести. Именно здесь происходит ключевой сдвиг — от описания страдания к началу его переработки.

Фантазийное пространство сна функционирует как внутренняя «безопасная база», в которой становится возможным контакт с травматизированной частью личности. Маленький мальчик, вжатый в угол, — это не воспоминание, а замороженная часть самости, застрявшая в моменте тотальной небезопасности. Его телесные реакции и отсутствие слов передают довербальный уровень травмы, где опыт живёт в теле, а не в нарративе.

Фигура Дракоши выполняет функцию внутреннего защитника и контейнера. Он не спасает и не объясняет, а присутствует и выдерживает контакт, обеспечивая безопасный диалог между взрослым «Я» героя и его детской частью.

Появление Орла символизирует контакт с собственной яростью — не разрушительной, а защитной. Гнев представлен как энергия, необходимая для формирования границ, и удерживается в форме, не разрушающей психику.

Сцена с Пекарем может быть понята как работа скорби по утраченной безопасной привязанности. Это не отрицание реальности, а позволение себе прожить и оплакать потребность в безусловной защите.

Принципиально важно, что глава не обещает быстрого исцеления. Пробуждение на мокрой подушке подчёркивает: работа только начинается. Но появляется внутренний наблюдатель, способный к сострадательному диалогу с самим собой — фундамент для дальнейших изменений.

5. Почему этот текст работает в библиотерапии

Повесть создаёт безопасный вход в разговор о травме для подростков, не готовых говорить о себе напрямую. Ребёнок начинает говорить через героя:
«А вот Артём…»
«Мне кажется, он чувствовал…»

Это является чистой проекцией и фактическим проговариванием травматического опыта в допустимой форме. Здесь происходит важный сдвиг: подросток обнаруживает, что он не один такой, а его переживания уже существуют и легитимированы в тексте.

6. Терапевтические границы текста и рекомендации к использованию

Несмотря на высокую терапевтическую ценность, повесть требует вдумчивого и своевременного применения. Её не следует предлагать, как первое чтение подростку в остром кризисе — интенсивность переживаний может оказаться перегружающей.

Особого внимания требует фигура отца-абьюзера. Отказ от демонизации психологически точен, но может вызвать протест или замешательство у читателя, не готового к восприятию амбивалентности. В этих случаях текст нуждается в сопровождении.

Итог

Текст обладает высокой терапевтической ценностью не только потому, что показывает путь к безопасности, но и потому, что не упрощает внутренний мир травмированного подростка. Он находит язык для амбивалентности, недоверия к формальной помощи и одновременного сосуществования силы и уязвимости.

Важно отметить, что повесть не предлагает утешительной иллюзии окончательного исцеления. Проблемы не «исчезают» — они возвращаются, меняя форму и интенсивность. Именно эта повторяемость делает текст психологически правдоподобным и терапевтически честным.

Это редкий пример текста, написанного не о подростковой травме, а изнутри неё. Именно этим он и безмерно ценен.

При этом важно понимать, что повесть «Ветер в глазах» представляет собой лишь часть уже существующего авторского корпуса. Значительный объём текстов автора в настоящий момент существует вне площадки АТ, что создаёт эффект неполной представленности его работы для читательского сообщества.

P.S.
За пределами профессиональной рамки мне важно сказать одну личную вещь. Как читатель, моё ощущение от этой повести во многом совпало с тем, что отметил Андрей Винтер, назвав «Ветер в глазах» «книгой-ощущением, книгой-эмоцией, книгой-чувством». Это действительно так.

Этот текст проживается телесно и эмоционально, а не только читается или анализируется. И, пожалуй, именно этим он оказался для меня особенно ценным — не как «правильное» высказывание, а как живое и честное присутствие.

Я искренне рекомендую эту повесть к чтению — с теми оговорками, которые обозначены выше. Она не обещает простых ответов и не предлагает утешительных иллюзий, но именно поэтому ей можно доверять.

Главный герой повести — четырнадцатилетний Артём, не по годам смышлёный и очень рефлексирующий мальчик. Мы смотрим на события книги его глазами, чувствуем его переживания, видим его реакции и мысли. Автор предельно честен с читателем и не предлагает решать загадки и гадать, о чём думает герой. Повесть с первых строк раскрывает внутренний мир Артёма и позволяет, пусть отдалённо, но почувствовать непереносимую остроту его эмоций: боли и радости, отчаяния и счастья. Когда читаешь эти строки, будто бы сам проживаешь его жизнь и тот водоворот эмоций, что захватывает его целиком.

«Ветер в глазах» — невероятно психологическая книга; автор делает упор на чувства, а не на окружающие вещи. Каждое предложение отражает душевные терзания Артёма и открыто, без прикрас, показывает взрослым читателям то, что они, повзрослев, наверняка забыли.

Книга будет полезна всем подросткам — не только лишь тем, кто остался без матери или отца. Также повесть, вне всякого сомнения, чрезвычайно ценна тем взрослым, кто работает с подростками — родителям, учителям и просто неравнодушным людям. Мы, взрослые, к сожалению забыли, как это иногда непросто — быть детьми.

Литературный аспект:

Повесть написана от первого лица (за исключением эпилога, где краткий переход к третьему лицу позволяет шепнуть читателю то, что не знает и не должен знать Артём). Это позволяет сильнее передать ощущения и мысли героя, лучше понять мотивацию его поступков.

Стиль повести напоминает Маяковского, пускай это и проза. Часто каждое предложение начинается с новой строки, что в нужных моментах усиливает напряжение: когда события ускоряются, а чувства героев на пике, каждая строчка бьёт, как набат.

Мастерство автора как писателя растёт с каждой главой: если начинается повесть как немного путаное произведение ребёнка, то заканчивается таким набором сильных сюжетных ходов, который не уступит творчеству многих взрослых.

Отдельно хочется отметить словарный запас автора. Он очень обширен, а учитывая тот факт, что сам автор по возрасту соответствует герою, — он просто поражает. Далеко не всякий взрослый сможет похвастаться таким объёмом свободно используемых при письме слов.

В книге удивительно много красивейших словосочетаний и ярких аллегорий. Не ясно, сам ли автор их придумывает, или черпает откуда-то — но, вне зависимости от источника, многие из них настолько шикарны, что уместно бы смотрелись в книге любого знаменитого писателя.

Приведу несколько особо изящных образцов:

«Святое какао!»
«…из комнаты позора прямо в комнату побега»
«Дерзость, уверенность, лёгкая хаотичность. Классическая порода мальчишек, которые считают, что носки сами доходят до корзины»
«Взгляд метался — искал хоть ниточку фальши, чтобы поймать её пальцами»
«Мысли носились как стая птиц — чёрные, быстрые, с испугом в каждом взмахе крыльев»
«Лис смотрел на меня так, будто впервые увидел настоящие цвета, а до этого жил в чёрно-белом мультфильме»
«Они [врачи — прим. рецензента] растирали кожу чем-то пахучим — запахом, после которого папа всегда менялся. И мне становилось страшно»

Посмотрите на последний фрагмент. Автор не подаёт факт алкоголизма отца Артёма прямо, а рисует такую картину, что читатель обо всём догадывается сам. Косвенная подача информации. Это сложный литературный приём — не каждый взрослый писатель-любитель осваивает его в первых книгах, а тут он выходит из-под пера четырнадцатилетнего подростка. 

Следует подчеркнуть высокую грамотность автора — за всю книгу встретилась лишь пара лёгких опечаток. Также приятно, что автор использует букву «ё».

Что можно было бы улучшить, либо учесть на будущее, для следующих книг:

• Поправить форматирование абзацев — у разных строк разные отступы, что немного усложняет чтение.
• Чуть внимательнее следить за диалогами: когда множество реплик идёт подряд, иногда можно запутаться, кто что говорит, а в одном-двух местах встретилось, когда две последовательные реплики произносит один персонаж.
• Стоит чуть больше описывать «физическое» окружение, добавить штрихов к мизансцене — буквально несколько дополнительных слов позволят не запутаться, где сейчас находится герой и кто именно находится рядом.
• Иногда автор в погоне за красотой фраз не совсем корректно использует сочетания слов («поток ветра» вместо «порыв ветра», «налиты песком», «чёрная, грубая, как песок в муравейнике» и т. д.), но для его возраста это совсем не страшно — тем более с таким гигантским словарным запасом. Со временем и опытом чтения это исчезнет само.

Резюме:

«Ветер в глазах» — книга-ощущение, книга-эмоция, книга-чувство. Её стоит читать не для того, чтобы увидеть что-то, а для того, чтобы прочувствовать. С целью передать эмоции мальчика автор справился блестяще. Мне понравилось.

У автора явный талант к литературе. Если он не бросит сочинять, и если, помимо описания чистых эмоций, он уделит немного внимания профессиональным приёмам писательства и редактуры (а он явно уже может их освоить) — очень скоро на небосводе современной русскоязычной юношеской прозы может загореться новая звезда.

P. S. Повесть позволяет по-новому взглянуть на детские дома, их быт, отношения между воспитанниками, воспитателями и приходящими извне взрослыми. Я осознал, что ничего не знаю о детских домах, а то, что «знал» о них раньше, ни что иное, как нагромождение стереотипов и мифов.

Это не история с выстроенным сюжетом и аккуратными поворотами.

Здесь нет задачи понравиться, утешить или объяснить всё до конца.
Многое останется недосказанным — не потому, что я не знаю ответа, а потому, что его нет.

Этот текст собирался из кусков жизни.

Здесь есть ошибки, резкость, местами — перегибы. Я их вижу.
Но оставляю. Потому что это тоже часть правды.

Мне было важно не написать «хорошо»,
а написать честно.

Если вы ищете лёгкую историю — её здесь нет.
Если готовы просто побыть рядом и посмотреть — тогда, возможно, вам сюда.

Это не книга о травме.
И не попытка доказать, что всё было не зря.

Это попытка сохранить себя в тексте.
И, может быть, понять — кто я.

Тёма.

Ребята жили недалеко от школы, но сегодня вышли позже обычного. За порогом стояла полярная ночь. По улицам Архангельска оживлённо двигались люди, в плотном потоке шумели моторы машин.

Артём держался за руку друга, шаркая ногами. Он сжимался в куртке и пытался успеть за Васей.

Они подошли к невысокому чёрному забору, за которым возвышалось бежево-желтоватое здание с белыми вставками на фасаде. На козырьке крыльца читалась надпись: «Средняя школа № 9».

— Кстати, а чего тётя Лена воспитателю звонила? — старший вглядывался в проходящих мимо ребят. — Натворил чего?

— Не знаю… ничего я не вытворял… — вяло ответил Артём. — Может, пойдём? Холодно.

— Ладно, иди, — Вася отпустил его руку и кинул вдогонку: — У тебя сегодня сколько уроков?

— Пять!

Артём, потряхивая рюкзак, подбежал к серой двери. С силой пытаясь её открыть, он то сгибался, то выпрямлялся. Не победив, опустил руки и пнул дверь ногой.

— Пф-ф… — подошедший Вася потянул ручку на себя. — Заходите, мадам!

Он усмехнулся, пропуская мальчишку, и провёл Артёма в школьную раздевалку. В окнах свет от фонарей тускло освещал разве что рамы.

— Как надоела эта ночь… когда она уже закончится?

— Да уже светлеет, — переобуваясь, ответил Вася и кивнул на окно. — Уже не так темно.

— Вырасту — буду жить на юге! — недовольно проворчал Артём.

— Да чего ты бесишься? Месяц ночи — и сразу нытьё, — буркнул Вася и вышел из раздевалки.

Артём, зевая, повесил куртку и пошёл на занятия.

Урок литературы был последним. Его вела классный руководитель Артёма — пожилая Елена Константиновна, заслуженный учитель, не обделённая искренней любовью учеников. В жизни мальчика она принимала самое непосредственное участие, занимаясь с ним отдельно и бесплатно.

После урока учительница попросила Артёма задержаться. Он собрал рюкзак и, когда в классе никого не осталось, подошёл к ней.

— Тёма, — она приподняла и тут же опустила ладони, будто успокаивая, — я договорилась с лицеем. Тебя ждут на экзамен.

Артём округлил глаза, потом сдвинул брови и сказал:

— Я не хочу туда… вы же знаете.

— Малыш, — она мягко покачала головой, — это твоё будущее. Ты ещё юн и не понимаешь.

Артём дёрнул плечом, будто пытаясь сбросить невидимую тяжесть.

— Тёма, ты меня слушаешь? — голос Елены Константиновны вернул его обратно.

Он поднял глаза, кивнул, выслушал её до конца и молча двинулся к выходу.

— За воспитателя не переживай, — услышал он вслед. — Я его предупредила.

Когда он вышел из школы, на улице уже было светло. Артём опустил голову и пошёл к калитке, не замечая других ребят. Вдоль забора школы тянулись ряды машин.

Во дворе ближайшего дома он впервые поднял глаза и заметил Лейлу — одноклассницу, которую прежде почти не замечал.

Свернув на детскую площадку, Артём сел на скамейку и достал из рюкзака «Капитанскую дочку». Читал, пока Гринёв знакомился с Машей, но тут вязкий скрип качелей отвлёк его. Он повернул голову.

Там сидела Лейла, легко раскачиваясь.

Её каштановые волосы то развевались на ветру, то оседали на белом пальто. Она плавно раскачивалась, выпрямляя ноги и прикрывая глаза.

Артём медленно выпрямил спину и замер, не отводя взгляда. Лейла, продолжая качаться, вдруг посмотрела на него. Мальчик вспыхнул, а она легко и растерянно улыбнулась.

Почти сразу они отвели взгляды друг от друга.

— Долго ждёшь? — спросил Вася, выпуская пар и пытаясь застегнуть куртку.

Артём испуганно вскинул на него глаза, мельком покосившись на Лейлу.

Вася, дёргая застёжку, молча наблюдал за младшим.

— У-у, — протянул он, — а кто у нас тут втюрился?

Артём быстро собрался и встал. Обтёр ладони и ухватился за руку.

— Да ты чего? — Вася смущённо улыбнулся.

— Чего докопался? — Артём перевёл взгляд с Лейлы на Васю.

— Чего это ты сам взялся? — Вася усмехнулся, показывая на их сцепленные руки.

— Да, блин… — он отдёрнул руку и пошёл вперёд.

Мальчики уже подходили к детскому дому, когда Вася рванул брата назад — мимо, в сантиметре, пронеслась машина.

— Ты смотри куда прёшь! — заорал он, прижимая трясущегося Артёма.

— Прости, — выдохнул тот испуганно.

Вася ничего не ответил, только крепче сжал его руку и уже не отпускал.

Дальше шли молча. Навстречу попались трое подростков — они уставились на ребят и засмеялись. Артём спрятал глаза и уставился себе под ноги, оставляя на снегу неровную линию следов.

— Тебе не обидно от них? — спросил он Васю.

— Вообще плевать! — ответил тот, не оглядываясь, и, поджав губу, перешёл перекрёсток. Потом остановился, присел напротив мальчика и поправил ему шапку, которая сползла на лоб.

— Тём, ты нормальный, понял? Просто у тебя много братиков, которые тебя любят, — Вася улыбнулся. — У них такого нет.

Артём шмыгнул носом и кивнул.

Когда ребята пришли домой, их встретили у входа. Артём перекинулся парой фраз со взрослыми, и его попросили зайти к воспитателю.

Мальчик стянул куртку, переобулся и зашёл в свою комнату, которую делил с Никитой. Пока переодевался в домашнее, слушал, как Никита заучивал письмо Онегина Татьяне.

Артём уже стянул одну штанину и замер, когда Никита читал: «…в вас искру нежности заметя, я ей поверить не посмел…».

Тот перевернулся и взглянул на него. Артём дёрнулся, пытаясь поскорее освободиться от второй штанины, и грохнулся на пол. Звонкий смех раскатился по комнате.

Он, весь красный, нацепил домашние штаны и майку и вышел в коридор.

Другие ребята из группы, вернувшиеся с учёбы, ходили по коридору, пока он медленно шёл к комнате воспитателя. Наконец знакомая дверь закрылась за спиной — и шумное шуршание курток, и будничный гам мальчишек остались снаружи.

— Дядя Миша, вы звали? — всё ещё красным спросил Артём.

Воспитатель сидел за письменным столом, опираясь на руку, и заполнял какие-то бумаги. Увидев Артёма, он махнул ладонью на диван, но сам продолжил считать на калькуляторе и вписывать цифры, тяжело выдыхая.

Артём достал телефон и открыл «ВКонтакте». Бегло просмотрел новые сообщения, закатил глаза и убрал смартфон.

— Знаешь, зачем позвал? — мужчина развернулся к Артёму.

— Лицей? — он посмотрел на воспитателя, не поднимая головы.

— Мне Лена говорит, ты там упёрся рогом, — Михаил встал с кресла и подсел рядом с мальчиком. — Что случилось?

— Я не хочу туда, — сказал Артём, глядя на мужчину влажными глазами.

Он отвернулся к окну. Солнце пробивалось жёлтым пятном сквозь серые облака. По обе стороны от него, на расстоянии, тянулись бледные дуги радуги.

Михаил вздохнул и, повернув ладонью подбородок Артёма к себе, продолжил:

— Думаешь, я тебе зла желаю?

— Нет… но как же Вася? Никита? — слёзы упали на руку воспитателя. — Опять все доставать будут.

— Давай просто подумаем, — воспитатель улыбнулся, глядя ему в глаза. — Лицей находится в двух кварталах от школы, так?

— Да, — всхлипывая, ответил Артём.

— Ты любишь читать, — мужчина загибал пальцы, — сочиняешь, пишешь рассказы. И тебе всё это нравится, так?

Артём кивнул.

— Ты хочешь стать журналистом или писателем?

— Не знаю… — Артём отвёл взгляд и начал водить пальцем по сиденью.

— Послушай, ничего страшного там не будет, — Михаил показал ему экран телефона. — Литературный уклон, встречи с писателями, филологами…

Артём принялся рассматривать электронный проспект лицея, почёсывая лоб.

— Меня не примут, — Артём посмотрел на него. — Бред.

— А ты бы хотел, чтобы приняли?

— Ну… — мальчик пожал плечами.

— Давай так, — Михаил убрал телефон и поднялся. — Я узнаю, что нужно, чтобы точно поступить. А ты постараешься. Идёт?

Артём ничего не ответил — только улыбнулся и пошёл к выходу.

Воспитатель проводил его взглядом и снова сел за стол.

Следующие две недели пролетели довольно быстро. На очередном уроке Артём долго всматривался в спину Лейлы, сидящей впереди. Он потирал ладонью столешницу, когда до него донёсся сердитый голос учителя.

— Клён!

Артём вскинул голову и поймал на себе недовольный взгляд учителя.

— Расскажи нам, что ты понял?

— Простите, — Артём отвёл взгляд к окну, — голова очень болит…

— Два! — отрезал учитель. — И после урока пойдёшь со мной.

Артём поднял голову:
— Я не специально. Честно.

Он, осунувшись, откинулся на спинку стула и опустил голову.

Когда прозвенел звонок, Артём пристроился за выходящими одноклассниками, но учитель заметил его и подозвал к себе.

— Слушай, — он показал на экран с двойкой, — это не про тебя. Сидишь, пялишься на Смирнову, никого не слушаешь.

— Простите… — начал Артём.

— Оставь это при себе, — учитель хлопнул ладонью по столу. — Ваши отношения не должны мешать занятиям. Понятно?

Артём кивнул. Учитель поднялся и отвёл мальчика к классному руководителю. Коротко рассказал о поведении ученика и оставил их.

— Да-а… — приспустив очки, протянула Елена Константиновна и легко улыбнулась. — Влюбился?

Артём стоял, теребя лямку рюкзака, и ничего не отвечал. Елена Константиновна вздохнула и начала что-то печатать на клавиатуре. Мальчик робко взглянул на монитор, потом на учительницу.

— Так, значит, смотри, — она показала на план рассадки учеников. — Будешь сидеть за первой партой. А чтобы не отвлекался, её посажу на третью — за тобой.

— Да не надо! — попросил Артём, слегка приподнимая грудь. — Я не буду больше.

— Тём, ты сейчас по истории просядешь, — учительница перетаскивала значок Смирновой мышкой и случайно посадила её рядом с мальчиком. — Да что такое…

— Судьба… — пробубнил он. — Ну правда, Елена Константиновна!

Он проследил, как она установила новую рассадку и нажала кнопку «Сохранить».

— Слушай, — она повернулась к нему, — ты же не уговоришь учителя поставить тебе пять. А деньги на дополнительные занятия откуда возьмёшь?

— Детдом оплатит, — ответил он с дрожью в голосе, не поднимая головы. — Чего такого-то?

— Ладно, хватит.

Учительница начала что-то искать в стопке бумаг. Артём, облокотившись на доску, смотрел в окно. В школьных коридорах уже было тихо; из звуков — только шуршание бумаги и тиканье часов.

— Вот, держи, — женщина протянула ему красную полупрозрачную папку. — Задания. Нужно подготовить и до конца мая сдать.

— Меня не примут туда, — усмехнулся Артём, увидев логотип лицея.

— Тебя примут, — спокойно сказала она. — Просто подготовься, напиши хорошие рассказы. — Учительница ткнула пальцем в папку. — Здесь всё написано. Ничего особенного.

Артём, ничего не ответив, убрал папку в рюкзак и, скупо попрощавшись, убежал домой.

В субботу он сидел за тетрадкой.

— Ты задолбал уже торчать тут, — сказал Вася, заходя в комнату. — Пошли кино посмотрим?

Артём быстро закрыл текст и, уставившись на старшего, сказал:

— Мне в лицей нужно готовиться.

— Ну да, поэтому стихи строчишь, да? — усмехнулся Вася и взъерошил ему волосы.

Мальчик пробубнил что-то невнятное и спрятал тетрадку в выдвижной ящик стола. Артём толкнул Васю к выходу.
— Пошли смотреть кино!

В игровой комнате сидели четверо: воспитатель, Вася, Никита и Артём.

Воспитатель с Васей смеялись над сценами фильма про какую-то невесту, которая бегала от жениха. Никита с Артёмом перекидывались в карты.

— Фига там бриллиант! — с округлившимися глазами воскликнул Вася.

На экране актёр, встав на одно колено, держал перед девушкой бархатную коробочку с кольцом и большим камнем.

— Ну, девушки любят брюлики, — усмехнулся Михаил.

Артём всматривался в экран, пока Никита мешал колоду. Когда девушка прыгнула к жениху и обняла его, мальчик сглотнул.

— Бери, — нетерпеливо сказал Никита.

Артём провёл ладонями по толстовке и взял карты.

В этот вечер все легли поздно. Артём ещё с полчаса ворочался, прежде чем уснуть.

Когда заканчивался май, наступила пора итоговых оценок. Артём получил табель со всеми пятёрками. Чтобы отпраздновать окончание учебного года, воспитатель отвёл всю группу в местную бургерную.

Пока старшие ребята помогали Михаилу с подносами, младшие заняли места. Артём сел у окна и уставился в плакат. Там предлагалась подработка для школьников и студентов.

— Думаешь, — спросил Артём Никиту, кивнув на плакат, — меня бы взяли?

— Ну да, — тот пожал плечами. — Тут вон Димка, — он показал на молодого парня в форме заведения, — работает. А ему тоже четырнадцать.

— А сколько кольца вообще стоят? — спросил Артём.

— А тебе зачем? — ехидно улыбнувшись, Никита мягко ткнул его кулаком в плечо. — Лейле своей, да?

— Да просто интересно, — ответил Артём, поспешно отводя взгляд.

— Ну не знаю, — Никита пожал плечами. — Можно в «Титан Арену» сходить посмотреть, хочешь?

— Угу… — кивнул Артём, глядя на подходящих с подносами.

После обеда ребята разбежались кто-куда, но Никита и Артём остались с воспитателем.

— Дядя Миша, а можем в «Титан Арену» заехать? — робко спросил Артём.

— Ну, в целом, — воспитатель посмотрел на часы, — можем. А зачем?

— Он кольцо хочет купить своей Лейле, — хитро улыбнувшись, сказал Никита.

— Какое кольцо? — придерживая дверь, спросил воспитатель. — Не рано ли ты о девушках думаешь?

— Не рано! — бросил Артём, раздувая ноздри, и прошёл через дверь.

— Ой, да ради бога, — ответил мужчина, следуя за мальчишками к машине.

Солнце пекло как никогда. Ребята забрались в старенькую «Шкоду» на заднее сиденье. Никита приоткрыл окно и глубоко задышал.

— Да понял я, — проворчал воспитатель, включая кондиционер. — Тёма, а деньги-то на него где возьмёшь?

— Вот здесь, — Артём ткнул в стекло. — Тут можно и школьникам.

— К-хм… ла-адно, — протянул тот и завёл машину.

Машина заехала на парковку торгового центра. Воспитатель, отпуская мальчишек, сказал:
— Чтобы в девять уже дома были, понятно?
— Да, хозяин! — изображая реверанс, язвил Никита.
— Уши оторву! — смеялся воспитатель, глядя на махающих мальчишек.

Оказавшись в месте, где собираются все подростки, ребята поздоровались со знакомыми. Наспех отказавшись от совместной прогулки, Никита поплёлся вслед за тянущим его Артёмом.

Даже на первом этаже было полно ювелирных магазинов. Мальчишки зашли в самый ближайший. Яркий голубоватый свет падал на витрины с украшениями. Женщина в чёрном приталенном блейзере небрежно окинула молодых посетителей взглядом и не стала подходить.

— Ско-о-олько? — воскликнул Никита. — Миллион рублей! Ты прикинь, сколько мармеладок можно купить?

— Чё так дорого-то всё… — не обращая внимания на его смех, бросил Артём.

Через какое-то время он не выдержал и, оглянувшись, нашёл консультанта.

— Слушайте, а у вас есть кольца с бриллиантами? — спросил он, слегка покачиваясь вперёд-назад.

— Сколько душе угодно, — женщина чуть наклонилась вперёд. — Бюджет?

— Ага! — улыбаясь, ответил Артём.

— Что «ага»? — она приподняла брови. — Какой бюджет?

Артём быстро оглянулся и подозвал Никиту.

— Чё такое «бюджет»? — прошептал он ему на ухо. — Типа дешёвое?

Раскатистый смех заполнил павильон. Никита согнулся пополам, трясясь от хохота и держась за живот.

Артём, краснея, пихнул Никиту в плечо:
— Хватит ржать!

Никита выпрямился, вытирая глаза, и переглянулся с консультанткой:

— Ему нужно кольцо с бриллиантом. Просто скажите, какое можно купить.

— Так я и спрашиваю, какой бюджет?

— Да откуда… — Никита посмотрел на Артёма, который начал посмеиваться. — Короче, такое, на которое можно заработать за каникулы.

Женщина нахмурилась, расправила плечи и направилась к витрине у противоположного выхода.

— Здесь посмотрите, — она постучала по витрине и, заметив взрослого мужчину в костюме, быстро направилась к нему.

Эти кольца были заметно тоньше, как и камни на них.

Артём достал из рюкзака тетрадку и записал ценники. Так они прошлись по трём ювелирным магазинам и поднялись на четвёртый этаж.

Найдя подходящие сеансы, Никита побежал к кассам.

— Здравствуйте, а вот нас двое из детского дома, — он показал на Артёма. — Можно нам бесплатно на мультик?

Кассирша жестом попросила подождать, выключила микрофон и что-то крикнула в проход за спиной. Подошедшая женщина выслушала её и, посмотрев на мальчишек, кивнула.

— Можно. В третий зал заходите, — сказала кассирша и сняла белую трубку телефона.

Ребята быстро прошли в почти пустой зал и, усевшись туда, куда показал охранник, стали ждать. Через пару минут им принесли по большому ведёрку попкорна.

Спустя пару недель Артём объявил Никите свой план: должно получиться купить кольцо. Оставалось получить разрешение от детского дома на работу.

Рано утром Артём зашёл к воспитателю.

— Дядя Миша! Подпишите разрешение, пожалуйста!

Воспитатель взял документ, который мальчику выдали в бургерной, и внимательно вчитался.

— Так, слушай, — он отложил листок в сторону. — Присядь.

Артём сел на диван рядом. Воспитатель какое-то время молча смотрел на него, потом сказал:

— Я не против всей этой истории, — он помахал листком, — но только если ты сдашь экзамен.

— Нечестно! — Артём вскочил и встал напротив. — Я всё написал! Я вам сразу говорил, что меня не примут!

Он сбился, выдохнул и продолжил:

— А теперь я не могу работать, потому что я был прав?

Артём топнул, сжал кулаки и выбежал из комнаты, на ходу бросив растерянным Васе с Никитой:

— Отстаньте! — И тут же хлопнул входной дверью.

Скоро должен был быть экзамен. Елена Константиновна шла впереди с Михаилом, Артём с Васей — за ними.

— Я специально провалю, — тихо сказал Артём.

— Да успокойся ты, — Вася прижал его к себе за плечо. — Это же правда круто.

— То, что меня шантажируют? — на последнем слове он почти сорвался.

Михаил остановился. Выдохнул и перевёл взгляд на учительницу.

— Так, знаешь что? — он достал из сумки документ и протянул Артёму. — Держи. Можешь идти куда хочешь.

— Миш! — нервно остановила его Елена Константиновна. — Мальчики, ну в самом деле…

Артём взял листок и, даже не читая, разорвал его на части. Потом молча пошёл вперёд.

— Ты дурак? — Вася догнал его. — А как же подработка?

— Ты цены знаешь? — всхлипывая, ответил Артём. — Из-за этих двух недель я уже не заработаю на него!

— С фига ли нет? — удивился Вася.

— Мне только четыре часа в день можно работать! — выпалил Артём, резко разворачиваясь к нему.

Он рванул вперёд и через минуту уже стоял у здания лицея. Отдышался и зашёл внутрь.

Находясь в раздевалке, он услышал разговор двух женщин.

— Сегодня ещё одного из детдома ждём, — сказала одна со смешком.

— Вот и замечательно, — ни капли не пытаясь говорить тише, ответила вторая. — Мы же хороший лицей, всем даём шансы.

— Да опять пришлют не пойми кого, — с явной горечью сказала первая. — Мне вообще непонятно, детей только мучают.

— Слушай, ну тебе-то какая разница? — отозвалась вторая. — Это нам потом отчёты заполнять.

— А мне по нему отчитываться, — раздался сухой хлопок, будто ладонью по столу. — Ты построже сегодня с ним, ладно?

— Маша, ты меня знаешь.

Артём слушал, не шевелясь. Дождался тишины, вышел — и упёрся в воспитателя.

— Уйдите. Или провалю специально. Понятно?

И прошёл мимо, даже не взглянув.

— Ладно. Удачи тебе, — сказал тот ему вслед.

Экзаменационная комиссия находилась в актовом зале. Участников вызывали по фамилии. Когда назвали Артёма, он вошёл, не глядя по сторонам.

Длинный стол был составлен из нескольких обычных парт; одна стояла напротив комиссии. Мальчика сразу попросили сесть. На парте лежала стопка белых листов и несколько шариковых ручек.

— Итак, Артём Клён… — начала женщина. — Представлены пять рассказов.

— Почему пять? — с округлившимися глазами спросила Елизавета Ашотовна, как следовало из таблички перед ней.

— Каждый написан в разной манере, — ответил Артём. — От первого лица, от второго, от третьего. Поток сознания и эпистолярная форма.

Затем его спрашивали о каждом из рассказов по отдельности. Артём отвечал уверенно, практически без пауз.

— Хорошо, — продолжила Елизавета Ашотовна. — Теперь продемонстрируйте, что эти тексты написаны именно вами.

— Хорошо, — он потрепал манжет толстовки. — Пересказать?

— Нет. Возьмите лист и напишите продолжение. Можете начать с любого места.

Определившись с рассказом, комиссия дала ему время. Артём взял ручку и начал писать. Несколько раз останавливался, встряхивал кисть и продолжал.

— Пять минут, — предупредили его.

Он ускорился. Через минуту уже перечитывал три исписанных листа, быстро расставляя запятые.

— Готово, — Артём положил ручку на стол. — Даже два варианта сделал.

— Зачем два? — язвительно спросила Елизавета Ашотовна.

— Потому что успел, — Артём пожал плечами и передал листы.

— Хорошо. Можете быть свободны, — сказала она, махнув рукой.

На улице он сразу заметил Елену Константиновну — она стояла у крыльца и смотрела на дверь. Артём рванул к ней, на ходу поправляя шапку.

— А где Вася?

— Бедокур ты мой, — улыбаясь, она прижала его к себе. — Анкету твою пошли подписывать.

По дороге к бургерной Артём рассказал, как всё прошло. Не жаловался — только сказал, что по-прежнему не хочет там учиться.

Из-за угла выскочил Вася:

— Ну как? — налетел он. — А мы тебя устроили, я с тобой буду работать!

За ним неторопливо шёл воспитатель.

Артём поделился и с ним своими ощущениями. Потом он с Михаилом и Васей отправился домой.

В середине августа воспитатель сообщил, что Артём поступил в лицей почти с высшим баллом. Одну запятую он пропустил — за это сняли балл.

— Мдя-я… — протянул Артём. — Минус балл. Ну да, без родителей…

— Да прекращай, — Михаил обнял его. — Это же невероятно круто! Ты единственный с таким результатом, понимаешь?

Артём постоял молча, глядя ему в глаза.

— Знаете, спасибо, что заставили пойти.

Михаил замер, всматриваясь в его лицо, потом тихо сказал:

— Прости, что так получилось.

— Да ладно! — Артём улыбнулся. — Скоро зарплата, и уже хватит на колечко.

Михаил ничего не ответил — только потрепал его по волосам.

Увольняясь, Артём получил расчётный лист. Денег хватало на кольцо. Закончив все дела и забрав наличные, он вышел из бургерной. На парковке его ждал воспитатель — вместе они поехали в магазин.

Артём радостно вбежал в ювелирный и попросил кольцо. Ему сказали, что такого уже давно нет, а за эту сумму с бриллиантом ничего не купить. Он попытался уговорить сделать скидку на самое дешёвое — отказали. Заодно заметили, что мало иметь деньги, нужно ещё знать размер.

Артём прошёлся и по соседним ювелирным магазинам. Цены выросли и там.

В детдоме Артём сразу прошёл к воспитателю и всё рассказал.

— Так, а чего именно кольцо-то? — спросил Михаил.

Артём затоптался на месте, краснея:

— Ну… красиво же? Типа, так же делают? Когда нравятся девочки?

— Нет, не так… — Михаил посмотрел на него, широко раскрыв глаза. — Так делают взрослые, когда делают предложение. Ведут в ЗАГС, создают семью. Понимаешь?

Проговорили почти час. Артём так вымотался за этот день, что, добравшись до кровати, отключился мгновенно.

На следующий день они поехали на цветочную базу. Артём зашёл в павильон и, быстро пройдя между рядами, выбрал нежно-алые розы. Самые дорогие.

— Сколько вам?

— А на сколько хватит? — Артём достал все деньги и положил их перед терминалом.

Хватило на девяносто три цветка. В павильоне столько не оказалось — их отправили на ближайший склад.

Когда букет уложили на заднее сиденье, Артём придерживал его руками.

— Ты очумел? — Михаил, развернувшись, смотрел на гору цветов. — Это сколько тут?

— Много, — звонко смеялся Артём.

— Ой, балбес… — пробормотал Михаил, включая двигатель. — Куда везти-то? Только не говори, что к нам.

Артём, смеясь, сказал, где, как он думает, сейчас Лейла.

— Думает он… — проворчал Михаил.

Машина заехала во двор. Артём вдруг пискнул и показал рукой:

— Вон!

Лейла сидела на качелях.

Артём вышел из машины и взял цветы в охапку.

— Чёрт… колются, — прошипел он, глядя на смеющегося Михаила.

Он шёл медленно, стараясь держать букет, но это не помогало — розы падали на землю. Он двигался дальше, оставляя за собой дорожку из цветов.

Лейла заметила его не сразу. Увидев, приподнялась с качелей.

Когда он дошёл до неё, у него осталось всего семь роз. Руки были в царапинах. Он всё ещё смеялся.

Словно подражая рыцарю, Артём встал на одно колено и протянул ей цветы.

— Ты очень красивая, — сказал он полушёпотом. Получилось громко.

У меня есть наставник, которым я очень дорожу.
Я редко говорю об этом вслух — не из неблагодарности, а из осторожности: иногда лишний жест важнее слов.

Этот рассказ — попытка быть внимательным.
К языку, к ритму, к паузам, к связям между фразами.
К прямой и авторской речи.
К тому, что остаётся между строк.

В предыдущих текстах мне на это указывали — подробно, вдумчиво, без спешки.
Здесь я старался услышать и учесть.

Пусть этот рассказ будет моим «спасибо».