Маска Лёвы: Рассказ первый

Маска Лёвы: Рассказ первый

— Что за идиот на тебя это нацепил? — мальчик стоял в школьном коридоре и срывал странный значок с формы младшего.

— Отдай! — Лёва закричал так громко, что старший на секунду опешил, а потом, быстро оглянувшись на чужие взгляды, сунул значок обратно и поспешно ушёл.

Лёва никак не мог успокоиться и продолжал плакать.

Девочка — явно старшеклассница — проходя мимо, присела напротив него. Её слегка волнистые русые волосы почти касались пола, когда она погладила Лёву по голове.

Мальчик постепенно перестал всхлипывать. Речь сбивалась, будто он заикался, и через минуту он уже протягивал значок незнакомой девочке:

— Можете помочь? — попросил он, запинаясь.

Девочка аккуратно прикрепила странный значок в виде музыкального инструмента чуть выше лацкана школьного костюма, пригладила ткань и сказала:

— Вот. Очень красиво, кстати.

Она явно старалась успокоить мальчишку до конца.

Прозвенел урок, и Лёва, схватив синий рюкзак, побежал по коридору, совсем забыв поблагодарить незнакомку. На уроке он ничего не слушал. Учительница старалась — ходила вдоль парт и водила указкой по электронной доске.

Лёва запомнил почему-то только четыре слова. Его рука слегка подрагивала, касаясь значка — единственного напоминания об отце.

Неделю назад мальчика отвезли к матери и устроили в эту школу. Он её не знал — это была абсолютно чужая женщина. Даже её запах вызывал в нём странный, почти животный страх. Её руки, как бы ни старались быть нежными, вызывали одну реакцию: зажмуриться и закрыться внутри.

Ещё пару недель назад Лёва жил с отцом в частном доме, в деревне недалеко от Северной Двины. Папа был музыкантом, и его все любили. Лёва наслаждался этой жизнью — куда ни сунься, везде угощали.

Про детский мир стоило сказать отдельно. В деревне жило много детей. Лёву любили и старшие, и ровесники. Отец никогда не рассказывал о матери, а Лёва к своим тринадцати годам привык говорить друзьям, что мама улетела в космос. Младшие восхищались, старшие не издевались.

Он касался значка, и в памяти всплывали то одни картинки, то другие. Некоторые воспоминания он не звал и не ждал — как те, где он на экскурсии катается на лодке на воздушной подушке по озеру. Другие приносили лица отца, соседей, друзей. Он не был готов терять их ни на секунду.

Всё случилось нелепо. Отца позвали на свадьбу в соседнее село. И больше он не вернулся. А потом приехала опека и отвезла мальчика к матери.

В тот день Лёва сказал, что боится её и не хочет с ней жить. Женщина после долгих, тщетных уговоров сдалась и произнесла:

— Слушай, был бы он жив, я бы сама тебя не взяла.

Мальчик успокоился. Он сам не понял почему, но в тот момент полностью охладел. И что было хуже всего — он перестал чувствовать и горе, и радость. Словно кто-то щёлкнул странным рубильником в голове.

Осталось лишь эхо чувств, которых он жаждал, но больше не мог получить.

Любые реакции были выучены.
Всё, что мог делать мальчик, — говорить себе: кричи, иди, спеши, замедлись.
Словно какой-то робот, выполняющий команды.

Единственное, что не требовало ни мысли, ни усилия, — слёзы.
Они текли в любой момент: утром за завтраком, в школьной раздевалке, прямо на уроке.

— Иди сюда, Лев, — учительница показала ему выйти к доске.

Мальчик вышел и встал у доски. Слова учителя доносились будто через длинный тоннель. Он ничего не понимал — только моргал и смотрел на незнакомые лица.

Через какое-то время женщина взяла его за руку и увела в другой кабинет. Молодая женщина в белом халате светила ему в глаза, что-то спрашивала.

А он был не здесь.
Он был где-то со стороны.

С этой стороны было бесчувственно и спокойно.

Мальчик сидел и наблюдал за этим миром, в котором всё казалось искусственным — будто нарисованным художником с плохими красками. Женщина стояла к нему спиной, держала телефон и что-то говорила.

Внезапно его резко начало душить. В ушах загрохотал барабан — секунды отбивались так громко, что стало невозможно дышать. Воздуха не хватало.

Мальчик снова почувствовал своё тело. И от этого стало только хуже.

Ощущения нарастали: дрожь, сжатие, холод. Это было животное чувство — словно где-то рядом невидимый хищник, и Лёва точно знал: сейчас он нападёт.

Лёва сорвался с места и выбежал из кабинета. Он чувствовал, как намокли даже ладони. Этаж был незнакомым, и он смутно помнил, как вообще оказался здесь.

Слева была двустворчатая дверь, ведущая на широкую лестницу. Лёва побежал вниз, не останавливаясь, пока не упёрся в знакомый первый этаж.

Добежав до другого конца коридора, мальчик зашёл в раздевалку. Здесь пахло прелой сыростью и талой водой. Он попытался вспомнить, где его вещи, но сзади появился охранник, взял его за локоть и повёл в комнату охраны.

Мир снова стал глухим, пустым и неправильным.
Лёва чувствовал, как опускаются руки — не настоящие, а те, которые он ощущал со стороны.

Зато было спокойно.

Длинная чёрная стрелка на часах сделала полный круг, и мальчик снова оказался в себе. В школу постоянно кто-то заходил и выходил. Наконец к нему подошла знакомая женщина — та самая, что отвозила его к матери.

— Лёвушка, здравствуй, — она присела напротив.

— Здравствуйте, — обречённо ответил мальчик, с ощущением, что снова сделал что-то не так.

Больше всего в этот момент ему было стыдно. За то, что эта женщина провела с ним два часа в дороге до матери. За то, что теперь снова приехала издалека — опять из-за него. А он ничего не мог сделать. Единственное желание — не возвращаться к чужой женщине, которую почему-то называют его мамой.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я слышала, у тебя есть сложности… с мамой, да?

Её серые глаза, сведённые к переносице брови и прикушенная нижняя губа — всё говорило Лёве, что ей можно довериться.

Слёзы снова потекли сами. Их никто не звал.
Лёва быстрым движением вытер лицо рукавом и сказал:

— Не мама она мне, — он говорил, задыхаясь. — Я её боюсь. Она очень страшная.

— Знаешь, возможно, ты прав, — женщина грустно посмотрела на ребёнка.

Лёва выдохнул — так выдыхают после долгой пробежки. Разговаривать со взрослым и при этом оставаться в себе для него было чем-то таким, что нужно использовать осторожно, по делу.

— Можно… — он запнулся. — Можно мне к ней не возвращаться?

— Можно, — женщина улыбнулась. — Давай одеваться? Поедем обратно.

— А куда? — Лёва понимал, что не к папе. Но куда — не знал.

— Знаешь, там будет много детишек. И все очень-очень добрые.

— Как в деревне? — в его голосе впервые за долгое время появилась едва заметная радость.

— Лучше.

Женщина поднялась.
А Лёва остался спокойным.

Это была первая женщина за целую неделю, рядом с которой он мог быть собой.
Без условий.

Послесловие

Эта история короче других — и это не выбор формы, а следствие памяти.

Каждый из этих рассказов рождается из того, что человек способен удержать и назвать. Иногда это длинная цепочка событий, иногда — несколько образов, фраз и ощущений.

Память не равномерна и не обязана быть полной. Она работает по-разному — и это нормально.

Если бы эта история была длиннее — она была бы длиннее.
Если бы в ней было больше слов — они бы здесь появились.

Этот текст — ровно столько, сколько в нём есть.

^п.н.б.т.