Про маски и эти рассказы

Всем привет.

Сегодня вышла пятая «маска» — Коли.
А никакого описания, как вы могли заметить, нет и не было.

Забавно, что в этот раз самым активным каналом общения оказалась площадка Author.Today и… совершенно неожиданно — новая контактная форма на сайте (вот здесь). Люди начали писать. Спрашивать. Думать вслух.

Скажу честно: не всё, что дальше будет отмечено как «вопрос», — это прямой вопрос от конкретного человека. Некоторые пункты мы добавили потому, что так посоветовали взрослые =.=

И нет, мы не считаем, что они влезли в «наши дела». Скорее, это нормальная и даже полезная корректировка направления текста — чтобы он был понятен и вам, а не только нам внутри процесса.

Потому что, например, мне лично было бы интереснее всего разобраться, какого чёрта Игорь вообще не переживал из-за сломанного телефона.
Да, ему подарили новый — это понятно.
Но я бы, кажется, переживал.

И вот тут есть нюанс: мне это интересно по причине, которую никто, кроме меня, не знает.
А вам, очевидно, важно совсем другое.

Поэтому взрослый взгляд помог нам собрать этот пост так, чтобы он отвечал не на «мои внутренние затыки», а на реальные вопросы, которые возникают у читателя.

Блок 1. Что это вообще такое?

1. Кто эти дети — реальные люди или художественные персонажи?

Вообще, на этот вопрос уже был дан ответ — ещё на этапе анонса цикла.
И он действительно важен, потому что задаёт рамку всему происходящему.

Если вы его ещё не читали — лучше остановиться и сначала прочесть. Правда.
Без этого часть смыслов дальше может просто не сложиться.

Теперь — коротко и по делу.

1. Это реальные судьбы.
   За каждой историей стоит прожитый опыт. Не придуманный «из головы», не собранный из клише и не склеенный ради драматического эффекта.
2. Имена героев — вымышленные.
   Иногда полностью.
   Иногда — выбранные самими ребятами, потому что они узнали себя в других моих текстах и сказали: «Мне нравится!».

Если формулировать совсем прямо:
если вопрос заключается в том, есть ли за каждой историей человек, который её прожил, —
то ответ однозначный.

Да.

---

2. Почему эти тексты называются «масками»?

Представьте: вы идёте по оживлённому месту и, допустим, как художник, всматриваетесь в лица людей.
Особенно — подростков.

Что вы увидите?

Цвет глаз. Волосы. Форму лица, носа, губ.
Иногда — если у вас хорошо развита эмпатия — получится считать «плоскую» эмоцию: радость, раздражение, грусть, отторжение, злость.

И что в итоге окажется на портрете?
Просто человек. Ничего больше.

Когда мы придумывали этот цикл, нам очень понравилась фраза «Мы приспустим маски».
Под ней мы имели в виду совсем не внешность — она для нас, честно говоря, довольно заурядна.

Речь о другом.

О том, как мы переживаем,
как защищаемся,
как играем,
как живём.

Вот это и есть маска.

Её невозможно сорвать.
Её можно только показать самому — если есть желание и чувство безопасности.

Наверное, именно поэтому нам и интересно делать то, что мы делаем:
мы рассказываем сами.
И стараемся делать это максимально честно.

---

3. Почему истории такие разные по тону, объёму и ощущению?

Чтобы честно ответить на этот вопрос, давайте сначала представим одну простую ситуацию.

Вот вы — учитель в школе.
И ребята пишут сочинение на тему: «Как я провёл Новый год».

Что вы получите?

Кто-то напишет много, от первого лица, подробно и эмоционально — о том, что его больше всего волновало.
Кто-то ограничится подарками.
Кто-то будет вспоминать не события, а места, запахи, людей вокруг.

Это же не минус, правда?
Мы просто очень разные.

Даже если задать всем одну и ту же ситуацию — например, описать конкретную экскурсию, — результат всё равно будет таким же разным.

И вот тут начинается отличие.

Дело в том, что эти истории пишут не сами ребята.
За них пишу я.

И самый сложный момент здесь — это тон.

Потому что мне приходится каждый раз как бы становиться другим человеком.
Пытаться почувствовать то, что чувствовал он.
Смотреть на мир его глазами.

Честно — это даётся очень непросто.
Хотя то, что мы ровесники, сильно спасает.

Не ставя никого выше или ниже, скажу прямо:
сложнее всего писать те рассказы, где нужно быть особенно «глубоко» внутри героя. Например — как в маске Лёвы.

Наш доктор, кстати, от неё буквально прыгал от счастья.
А я… я, кажется, пока ещё не до конца понял, что именно там написал.

Дядя Ваня потом объяснил:
— Так работает память.

Ок.
(Я сделал вид, что понял.)

Если совсем прямо:
эти рассказы разные по тону потому, что я пишу их от лица ребят —
из их мироощущения и их способа взаимодействия с миром.

Теперь — про объём.

Здесь важно понимать одну вещь: мы договорились брать такие дни, которые запомнились сильнее других — по ощущению, по плотности, по внутреннему весу.

Вот, например, Кирилл был готов минут сорок рассказывать о том, как переливались цвета на небе.
И это не фигура речи.

Он показывал фотографии: Луна, рассвет, крыша — всё ровно так, как в маске. Это даже помогло нам восстановить точное время и правильно использовать его в тексте.

А вот, скажем, момент с булочной — он помнил ровно столько, сколько вы и видите в рассказе. Не больше.

Поэтому ответ на вопрос про объём очень простой.

Он зависит не от моего «хочу» и не от «литературности».
Он зависит от памяти рассказчика.

Просто пропущенной через мой фильтр.
Иначе вы бы утонули в описании рассвета.
(Хихихих.)

Блок 2. Как это пишется?

4. Откуда вообще берутся эти истории?

Я втыкаю в ребят специальную штуку и забираю воспоминание.
Хихихихи.

Ладно, шучу =.=

На самом деле всё начинается с выбора самого дня.

С самого начала я истерично пытался отбросить эту идею целиком. Потому что в лоб это выглядело так: написать по роману на каждого.
А это уже перебор.

Но сама идея была хорошая.
И тогда мы договорились о рамках, в которых будут существовать эти истории.

Так появилось главное правило:
один день.

Иногда — с вплетёнными воспоминаниями.
Потому что без них всё просто разваливается.

Ну правда:
почему Кирилл на крыше?
что вообще за история с этой толстовкой?
откуда Игорь так уверен, что сестра не вернётся?
почему Коля не пытается смирно сидеть на балконе?

В любой из этих историй прошлое — это не «дополнение».
Это ключ к пониманию того, что происходит сейчас.

И, как вы понимаете, когда ребята просто рассказывают мне историю — этого недостаточно.
Да, они задают общий ход событий.
А дальше начинаются вопросы.

Что ты тогда чувствовал?
Почему ты сделал именно так?
Кто такая Алла?
Что для тебя значила эта толстовка?

И так далее.

Когда я сам внутри могу ответить себе на три вопроса — что, почему и зачем — я начинаю писать.

И тут важно сказать честно:
нет, это не так, что ребята просто сели и выложили мне всё сразу.

Например, маска Коли была бы написана гораздо раньше — сразу после Кирилла, — если бы я всё понял с первого раза.
Но иногда нужно возвращаться, уточнять, пересобирать детали.
Иногда — по нескольку раз.

Кстати, именно поэтому я и решил сделать чёткий порядок выхода масок.
Чтобы не прыгать из одной истории в другую и обратно — и не путать ни себя, ни вас.

---

5.  Почему в текстах так мало “пояснений” и “моралей”?

Эм… тут, наверное, сразу несколько ответов.

Во-первых, я не считаю, что имею право кого-то судить.
Это просто неправильно.

Моё мнение — субъективно. Каким бы взвешенным или убедительным оно ни казалось, оно всё равно остаётся моим.
При этом моя позиция довольно простая: плохой поступок остаётся плохим, как бы его ни пытались оправдать.

Но есть одно важное правило, которое работает везде —
начиная с этики и заканчивая самым настоящим судом.

Всегда учитывается контекст.

Не бывает кражи «просто так».
Как не бывает и других поступков — или преступлений — вне контекста.

Во-вторых, мы сознательно не хотим ничего пояснять.

Поймите правильно: наша задача — раскрыть личности, а не писать исповеди или раздавать оценки.

Вот взять, например, историю Игоря.
Да — он украл.
И что дальше?

Нужно обязательно проговорить, что ему стыдно?
Или, наоборот, объяснить, что поступок «хороший»?

Нет.

Мы доверяем читателю.
И считаем, что он способен сам почувствовать и понять больше, чем если бы мы начали всё раскладывать по полочкам.

В-третьих, эти рассказы — не приговоры.

Мы с ребятами правда верим, что в каждой истории есть мораль.
Но, как и в жизни, она не одна.

Так же, как каждый по-своему взаимодействует с миром,
каждый вынесет из этих текстов что-то своё — ровно то, что ему сейчас важно и нужно.

---

6.  Что остаётся за кадром и сознательно не попадает в текст?

У каждого из нас есть вещи, о которых мы так или иначе не должны говорить.
Иногда у этого есть объективная причина. Иногда — нет.
Но, если честно, какая разница?

Очевидно, что из каждой истории можно было бы сделать полную кашу из подробностей, характеристик и объяснений, которые ей просто не нужны.
Мы могли бы нагружать тексты деталями — но это было бы нечестно по отношению и к истории, и к читателю.

Поэтому у нас с самого начала было правило:
говорить как есть.

Не приукрашивать.
И не скрывать того, что действительно объясняет мотивы поступков или имеет значение для понимания происходящего.

Но есть ещё один момент — и по комментариям и личным сообщениям стало видно, что его не все до конца понимают.

Мы все находимся под государственной опекой.
И поверьте, это происходит не потому, что у нас «плохое настроение».

Нет.
Это всегда следствие реальной трагедии.
И она совсем не литературная.

Поэтому вещи, которые можно было бы назвать прямо, но которые являются по-настоящему шокирующими,
часто завуалированы
или намеренно заменены на менее жестокие формулировки.

Это сделано не ради сглаживания углов —
а ради безопасности. И нашей, и читательской.

И, наконец, последняя причина — право на молчание.

Есть вещи, которые невозможно произнести вслух.
Иногда — даже сформулировать внутри себя.

Потому что они существуют в памяти размыто.
Так, чтобы мы вообще могли с этим жить
и не свихнуться.

---

Блок 3. А это не опасно?

7. Не является ли это эксплуатацией детских травм?

Честно?
Я не знаю.

В смысле — если вы правда считаете, что мы сами хорошо понимаем, что такое «травма», то это вряд ли так.

Для нас травма — это ссадина, когда упал.
Порез, когда чистишь картошку.
Сломанный нос после драки.

Мы не оперируем категориями из учебников по психологии.
Мы просто живём в этом.

Важно другое: мы пишем сами.
В самом прямом смысле.

Это наши истории.
И мы абсолютно точно имеем право их рассказывать — если хотим.

И мы захотели.

Можно, конечно, заняться буквоедством и сказать, что мы сами дети.
А значит, и «травмы» — тоже наши.
О чём бы в этих историях ни шла речь.

Мы ничего не вырываем из себя силой.
Нас никто не заставляет говорить.
И, если что-то появляется в тексте — значит, на это было согласие.

Своё.
Настоящее.

---

8. Кто решает, что можно публиковать, а что — нет?

Ха.
Если бы этот вопрос не задали — клянусь, я бы всё равно добавил его сам.

И да, ответ вам, скорее всего, не понравится.

Решаем мы все. Сразу.

Если совсем конкретно, давайте подумаем на примере некоторых масок.
Вот, например, маска Никиты.

Он не просто выбрал именно этот день.
Он ещё и вплёл туда меня, Игоря и Кирилла.
И имел на это полное право — мы действительно там были и действительно его отговаривали.

При этом, например, я не хотел, чтобы в рассказе была часть про мою мать.
Честно — я бы её сам не писал.

Но тогда возникал вполне логичный вопрос:
почему моя реплика Игорю про право Никиты звучит именно так?
Откуда вообще у меня это «право»?

И вот здесь всё встаёт на свои места.
С появлением этой сцены читатель понимает, откуда оно взялось.

Более того, мне сама сцена не нравилась.
Я имею в виду ту часть, где я выгляжу довольно злым.

Но, если честно, это оказалось очень полезно — увидеть себя со стороны.
Без прикрас.

Теперь — про общее решение и роль всех ребят.

Мы не строим из себя умников.
Мы правда ещё довольно глупые — и это не самобичевание, а констатация малого опыта.

Мы легко могли бы случайно вложить в текст что-то лишнее. То, чему там не место.
Именно поэтому общее мнение каждого становится ключевым.

Потому что одна голова — хорошо.
А сразу десять — вообще имба.

---

9. Знают ли сами ребята, как выглядят эти тексты со стороны?

Этот вопрос задали слово в слово именно так.
И он, если честно, вызвал у нас внутри кучу обсуждений и интерпретаций.

Короткий ответ — да.
Мы понимаем, как выглядят наши истории со стороны.

И тут важно сразу прояснить одну вещь.

Никто никого не пытался и не пытается силой заставить рассказать что-то конкретное.
Вообще. Ни разу.

Если уж совсем честно, то да — будь это возможно, я бы, наверное, попытался вытащить больше у Лёвы.
Да и у Коли тоже.

Но — нет.

И дело не только в границах.
Я уже писал выше: мы работаем с памятью.

Лёва помнит этот день именно так — фрагментами.
Коля — тоже.

И это не «недосказанность», а реальность того, как устроены воспоминания.

Если честно, для меня самого некоторые моменты до сих пор выглядят дико.
Например, пробежать от «Титан Арены» до фотосалона Якова — а для тех, кто не из Архангельска, поясню: это около двух километров — на одном дыхании.

Я в смысле… я правда горжусь таким братиком.

Игорь, кстати, его тогда потерял.
А когда нашёл — тот просто валялся на газоне.

И, завершая ответ, нужно сказать ещё одну важную вещь.

Мы точно знаем, какая маска кому соответствует.
Вы — не узнаете никогда.

И вам это не нужно.

Вымышленное имя ничего не отбирает у читателя.
Зато оно даёт защиту рассказчику.

А это здесь важнее всего.

Блок 4. Зачем всё это?

10. Для кого вообще написан этот цикл?

Во-первых — для нас самих.

Мы сами немного офигеваем от того, что узнаём друг о друге.

Понимаете… если совсем честно, даже находясь в одной группе, мы всё равно делились на какие-то маленькие компании.
Раньше мне казалось, что дело в лидерстве. Мне даже льстила мысль, что со мной тусуются ребята, а я среди них — лидер.

Потом появился Игорь.
И появилась другая подгруппа.

Вот только я не считал себя лидером и вообще не до конца понимал, как нам всем с этим быть.

Сейчас всё становится очевиднее: именно Игорян — наш лидер.
А мы как-то незаметно начали убирать эти «отдельные тусовки». Стало интереснее гулять, быть рядом и играть вместе.

Это, если честно, просто подтверждает, что мы пока ещё очень неопытные в этой жизни.
Проблема была не в лидерстве, а в тотальном непонимании друг друга.

Это, конечно, не убрало стычки — они всё равно иногда случаются.
Но ушла неприязнь, которая держалась на каких-то идиотских домыслах.

Во-вторых — для нас самих, но уже с другого ракурса.

Эти истории читают врачи. Те, которые нас лечат.

Выше уже был вопрос про травмы.
Так вот — от тех травм, наличие которых мы сами часто не до конца осознаём, эти тексты и помогают лечиться.

Не потому, что в них есть диагнозы.
А потому, что в них есть слова.

В-третьих… да блин, опять для нас самих.

Не знаю, как это лучше объяснить, но когда ты рассказываешь о проблеме,
когда тебя слушают,
и главное — слышат,
от этого реально становится легче.

Не буду вдаваться в конкретные личности, но у нас бывает так:
ребята читают очередной рассказ и спрашивают что-то вроде:

— Ого… у тебя тоже так? Серьёзно?

А я уже знаю из разговоров с психологом — это и есть то самое «право на признание».
Право понять, что ты нормальный.
Что с тобой не происходит ничего «ненормального».

И в-четвёртых — для всех остальных.

Как мы уже писали выше, мораль есть в каждой истории.
Просто мы её не навязываем — а отдаём читателю на самостоятельное исследование.

Кроме того, эти тексты могут помочь тем, кто задумывается об усыновлении.

Это уже моё личное мнение, но я правда в это верю.

Почему?
Потому что очень часто даже будущие родители, прошедшие школы усыновителей, всё равно нас не до конца понимают.

Ну… значит, есть шанс, что эти рассказы помогут понять чуть больше.

11. Должен ли читатель что-то понять или вынести из этих историй?

Слушайте, мы тут не трактаты пишем.
Мы просто пытаемся рассказать и запечатлеть наше детство.

А оно, вообще-то, классное.

Но вот что часто происходит в реальности.

Многие взрослые до сих пор думают примерно так:
детдомовец — значит плохой или «испорченный» ребёнок.

Мы однажды были в одном лагере, где даже купаться нужно было отдельно.
Домики — тоже отдельные.
Словно мы какие-то заразные.

Кого-то это злит.
Кому-то смешно.
Кто-то просто привыкает.

Но если чуть чаще включать не воображение, а попытаться понять, как это устроено на самом деле, всё выглядит совсем иначе.

Страшно здесь не от того, что
«детдомовцы какие-то ужасные и опасные».

Страшно от того, какие обстоятельства делают детей детдомовцами.

Да, мы не везде указываем конкретные причины.
Но мы показываем, как мы воспринимаем мир.

И иногда это важнее любых объяснений.
Потому что порой и так очевидно: такое восприятие не могло появиться из хорошей жизни.
А иногда — наоборот — это «правильное», общественно одобряемое восприятие, которое сталкивается с реальностью и её опасными элементами.

Не знаю.
Я, если честно, даже не хочу дальше развивать эту тему.

Для кого-то эти тексты станут уроком.
Для кого-то — просто чтением.
Для других — опытом, который можно прожить.

А для чего именно —
это уже не нам отвечать.

Вместо итога

Мы не ждём от этих текстов правильных выводов.
И уж точно не ждём одинаковых реакций.

Если вам стало интересно — этого достаточно.
Если что-то задело — с этим можно побыть.
Если показалось непонятным — так тоже бывает.

Мы просто продолжаем рассказывать.
Маска за маской.
Ровно настолько, насколько можем и готовы.

А дальше — посмотрим.

---

Дополнительно: курьёзы процесса

То, что не попало в маски, но очень попало в жизнь.

Иногда, помимо тяжёлых разговоров, воспоминаний и сложных вопросов, с нами происходят вещи, которые невозможно не записать.
Не потому, что они важнее остального —
а потому что без них вся эта история была бы какой-то подозрительно серьёзной.

Вот несколько таких моментов.

Случай первый

После того как был написан рассказ Игоря, ребята начали куда активнее участвовать в предложениях своих историй.

И вот, когда Кирилл начал рассказывать про мастерскую и Игоря, — мы все немного выпали в осадок.
Особенно сам Игорь.

— Что за чушь? Какую книжку я украл? Дайте мне этого Славика! —
и его обиженная мордаха в этот момент была просто нечто.

Мы даже на секунду задумались: а может, вообще убрать упоминание Игоря?
Ну правда, без него история бы вполне работала.

Но тут Кирилл сказал что-то в духе:
— Нет, так же видно, как я воспринимаю других, да?

И в этот момент всё встало на место.
Дело оказалось вообще не в Игоре как таковом, а в самом восприятии.

Теоретически, мы могли бы заменить Игоря на какого-нибудь абстрактного мальчика.
Но дальше в истории появляюсь я.

И вот тут начинается самое смешное.

Я, например, вообще не помнил, что тогда ему говорил.
Да, я помнил, что мы встретились.
Но в моей голове этот фрагмент выглядел примерно так:

Подъезжают полицейские, которых я знаю.
Рядом — какой-то парень, который зачем-то дёргается, хотя можно просто спокойно сидеть.
А я… просто выпендриваюсь.
Показываю, какой я «умничка» и «продуманный».

Всё.

Остальное в памяти — как акварель под дождём.
Цвета есть, а контур расплылся.

Случай второй

Я отдал ребятам рассказ Никиты, а сам решил выйти погулять.
Но на улице оказалось слишком холодно. Январь всё-таки.

Немного промёрзнув, я вернулся.
И тут началось…

Игорь недоволен тем, как он изображён.
Кирилл говорит, что не помнит, чтобы так отвечал про меня.
А когда они увидели меня — начали хором убеждать, что весь рассказ вообще неправда.

Вот только я точно знал:
моя ссора с мамой — была.
Игорь, который никогда не показывает, что пытается меня защищать (хотя на самом деле делает это постоянно), — тоже был там.
И стоял именно так, как описал Никита.

Да и сам «мажор» там действительно был.

Я предложил ребятам пересмотреть позиции. Потому что странно и нечестно:
Кириллу — можно упоминать других,
а Никите — нельзя.

В итоге рассказ внезапно превратился в групповое обсуждение роли Игоря.

И мы впервые вслух проговорили то, что и так все знали:

1. Он самый сильный.
2. Самый «взрослый».
3. Самый деятельный.
4. Он знает сильные и слабые стороны каждого из нас.
5. Он всегда защищает — неважно, от гнева воспитателя или от хулиганов на улице.

Игорь, конечно, отнекивался.
Но факты были упрямыми.

Если группе нужно было помочь с сочинениями — он просил меня объяснить некоторым ребятам форму и помочь написать красиво.
Если нужен был плакат — воодушевлял Кирилла рисовать.
И так далее.

Никого это не напрягало.
Все просто делали.

А в итоге мы — самые «крутышки».

Почему?
Потому что есть он.

Мы смеялись.

Случай третий

Лёва и его история.

Если честно, нам всем сначала было сложно понять, что вообще там происходит.
Я не столько понимал, сколько чувствовал.

Если совсем прямо — он же у нас самый мелкий.
Тихоня-хвостик.

И в какой-то момент произошло очень ожидаемое и очень неизбежное:
ребята, не сговариваясь, начали его просто тискать.

Комната залилась смехом.
И было сразу понятно — никто Лёву не жалеет. Нет.

Просто мы его именно любим таким, какой он есть.
И, если уж на то пошло, он правда очень классный.

Главное —
не давать ему петь.

Случай четвёртый

Когда в рассказе Коли он убегает, мы сознательно не стали добавлять одну маленькую деталь.

Про то, как он — случайно или специально (никто до сих пор не знает) —
заехал по ноге воспитателю, когда вырывался.

И теперь каждый раз, когда он (по привычке назовём его дядей Мишей) подходит к Коле,
дядя Миша держится на очень даже приличном расстоянии.

Так что способность Кольки отбивать ноги взрослым —
наш локальный мемчик.

И последний

Когда мы читали рассказ Никиты, в зале произошла очень смешная ситуация.

Заходит, значит, воспитатель.
Причём — чтобы вы понимали — он уже зашёл в комнату.

И тут начинается паника.

Все как давай прятаться.
Вообще все.

Особенно убил Лёва — он умудрился залезть под диван.
Я не сразу даже понял, что происходит и почему они так заметались.

Воспитатель в этот момент явно боролся с тремя желаниями одновременно:
засмеяться,
уйти,
и остаться.

В итоге пришлось объяснить ребятам, что вообще-то он в курсе, что я пишу.
И что сайт — это, между прочим, его рук дело.

Хихихи.