Маска Васи: Рассказ первый

Марк Александрович был человеком сложившимся — и уже давно находился на заслуженной пенсии.
Когда-то он работал на радиозаводе, и техника была для него не чем-то абстрактным, а живым, понятным делом. Он любил фотографию, возился с радиоэлектроникой и хорошо понимал, как устроены компьютеры — не как программист или системный администратор, а как человек, привыкший разбирать вещи до винтика и собирать обратно.

Детей Марк Александрович любил всегда.
Своих у него с Раисой Николаевной так и не появилось, и где-то ещё на излёте советских времён он решил помогать чужим — насколько умел. В основном по информатике. Правда, почти каждый такой «урок» заканчивался одинаково: ребёнок, измазанный шоколадом, сидел перед экраном и с сосредоточенным видом управлял каким-нибудь игровым персонажем, а Марк Александрович смотрел на это с тихой улыбкой и не мешал.

Он жил в обычном сером доме — квартиру получил за работу на заводе.
Квартира была хорошая: три просторные комнаты, большая кухня, отдельный санузел с ванной и длинный коридор, вдоль которого тянулся книжный шкаф во всю стену. Книг там было больше, чем мебели.

Единственное, что могло бы не понравиться постороннему человеку, — соседи.
Постоянные гулянки, крики, ссоры и пьяная молодёжь в прокуренных подъездах. Марку Александровичу с ними не повезло. Он старался не вмешиваться, просто закрывал дверь плотнее и включал свет в коридоре.

Иногда — просто чтобы было не так тихо.

Последнее время, всё чаще возвращаясь с прогулки домой, уже держа связку ключей в руке — подготовленную ещё в лифте, — он натыкался на одну и ту же картину, от которой неприятно холодело внутри.

У соседской квартиры, той самой, что долго пустовала и совсем недавно была передана местной администрацией какой-то женщине, сидел ребёнок.

Мальчику было лет четырнадцать. Тёмные каштановые волосы отросли так, что почти касались плеч, а густая чёлка полностью скрывала глаза. Марк поначалу — скорее от растерянности — не решался сказать ни слова и просто тихо проходил в свою квартиру.

Но каждый раз его догонял тонкий, ещё явно ломающийся голос:

— Здравствуйте, дяденька!

Его цепляло не само приветствие — а то, как оно звучало.
В этом мальчике была какая-то забытая, почти вымершая культура. Он каждый раз поднимался с корточек в полный рост и, произнося приветствие, глубоко кланялся.

Марку становилось не по себе. Он уже и не помнил, как взрослый вообще должен вести себя в таком случае.
Поэтому каждый раз ограничивался самым простым:

— И тебе не хворать, сосед.

Марк Александрович был человеком глубоким. Он всегда старался видеть мир не в однозначностях, а в его сложности и многообразии. После смерти супруги дни всё чаще уводили его в долгие, тяжёлые размышления, но даже теперь он не позволял себе смотреть на других с позиции судьи.
Ему была ближе роль наблюдателя.

И всё же сегодня, разуваясь в прихожей и кладя ключи на столик, он задумался.

Отчего ребёнок — такой юный — выглядел настолько запущенным?
Почему в раннее утро, без пяти девять, он не был в школе?
И даже если прогуливал — отчего в одной маечке и шортах?

Марк аккуратно заправил шнурки внутрь туфель и поставил их на реечки под лавкой. Достал тапки.
Натягивая их, он посмотрел на себя в зеркало — и, кажется, принял решение.

— Заходи. Нечего здесь мёрзнуть, — сказал он, приоткрыв дверь.

Мальчик робко вошёл внутрь, сдувая чёлку, чтобы лучше разглядеть хозяина. Его сразу поразил книжный шкаф — длинный, уходящий вдоль коридора, будто у него не было конца.

— Дверь прикрой и проходи, — сказал Марк и пошёл на кухню.

Юноша сбросил сандалии без задней лямки и, взяв их в руки, замер в носках, не зная, куда поставить. Увидев, как с подошв Марковых туфель капает вода от растаявшего снега, он осторожно поставил свою обувь рядом.

Потом развернулся и прикрыл дверь — так тихо, что щелчка замка почти не было слышно.

Носок мальчика при первом же шаге оставил мокрый след на полу. Он чуть сжался, обернулся и попытался стереть его носком, но получилось только нарисовать нечто, отдалённо напоминающее грибочек.

Мальчик стоял и смотрел на это пятно, пунцовея.

— Простите, пожалуйста, — чуть повысив голос, чтобы его было слышно, сказал он. — А где у вас тряпка?

Марк вышел в коридор и подошёл ближе, сам не понимая, зачем мальчику понадобилась тряпка. Лишь подойдя, он заметил причину: носки были насквозь мокрыми — тяжёлыми от воды, так что удивительно, как они вообще держались.

— Сними носки и пойдём в ванную. Ноги помоешь, — сказал Марк.
Он не стал спрашивать, почему так вышло. И сам не знал — стыдился ли или просто не хотел.

Мальчик быстро стянул чёрные носки и пошёл следом. Марк включил горячую воду, и сладкий пар тут же заполнил ванную. Он невольно заметил, как странно загорелись глаза у его гостя.

— Если хочешь, можешь и целиком помыться, — сказал он, вспомнив про одежду, которую Раиса Николаевна когда-то купила для сына одной из подруг и так и не успела отдать. — У меня, кажется, есть сухая. Я принесу.

Его смутило, с какой поспешностью мальчик скинул одежду в раковину и почти сразу оказался под горячей струёй. Спохватившись, Марк снял лейку со стены и протянул её ребёнку, который уже сидел, прижав колени к груди.

Он переключил воду и задвинул шторку.

Марк услышал короткий, непроизвольный вздох — и растерялся. Посмотрев на грязный комок одежды в раковине, он переложил его в стиральную машину, засыпал порошок и запустил стирку.

Потом он зашёл в комнату Раисы Николаевны — ту самую, куда она не любила, чтобы кто-то входил. Марк делал это лишь по субботам: протирал пыль, пылесосил и просто вспоминал.

Он открыл комод под антикварным зеркалом в резной медной раме — работой дальнего родственника Раисы — и достал первый ящик. Внутри, в полиэтиленовой упаковке, лежал комплект мальчишеской одежды.

Марк вынул его, встряхнул. По размеру, кажется, должно подойти.

Закрыв ящик, он вышел, по пути выбросив шуршащий пакет, и, зайдя в ванную, сказал громче, чтобы перекрыть шум воды:

— Я положу на стиральную машину. Новая одежда. Примерь — должна подойти.

— Хорошо, — ответил мальчик с необыкновенным, почти несмелым придыханием. — Вы очень добры.

Марк снова отметил его воспитанность и ушёл на кухню.

Единственное сладкое, что умел готовить Марк Александрович, — яблочный штрудель.
Именно он сейчас доходил в духовке.

Марк приоткрыл дверцу, проверил готовность, выпрямился и включил огонь на конфорке. Наполнил чайник наполовину — ровно столько, чтобы хватило на двоих, — и поставил его греться.

На столе лежала белая скатерть с синей каёмкой. На ней проступал выпуклый узор — так делали ещё в советское время. Эта, впрочем, выглядела аккуратной и почти новой. Рядом стояла хрустальная розетка для варенья, белая фарфоровая чашка с сахаром в кубиках и щипцы.

Над столом висели механические часы из ясеня — Марк сделал их сам. Уже больше тридцати лет они шли исправно и ни разу не подвели своего создателя.

За окном чёрные ветви берёзы удерживали на себе белые комочки снега. Дерево покачивалось на ветру, но каким-то упрямством не позволяло им упасть.

Марк засмотрелся.

Чайник засвистел неожиданно громко.

Марк достал чашки и расставил их на столе. Вытащил последнюю банку малинового варенья, наполнил розетку и разлил по чашкам горячую воду. Закончив приготовления, он вынул из духовки штрудель и аккуратно поставил его в центр стола.

Он уже собирался сесть, когда его что-то смутило.

Из ванной донёсся странный шорох. Воды слышно не было.
Марк подождал пару минут, решив, что мальчик, должно быть, одевается. Потом не выдержал — подошёл, постучал и открыл дверь.

Картина сбила его с толку.

Мальчик, уже одетый в новую одежду, согнувшись, тёр ванну щёткой — сосредоточенно и упорно.

— Что же это… — Марк шагнул ближе, отодвинул шторку и посмотрел внутрь. — Зачем ты это делаешь?

Мальчик выпрямился. С волос стекала вода, капая прямо на сухую одежду.

— Я помылся, — ответил он. — Значит, нужно убрать за собой. Разве не так?

Марк забрал у него щётку и бросил её в ванну. Потом взял мальчика за руки и включил воду в раковине. Молча смыл с его ладоней грязь и моющее средство, после чего снял с крючка махровое полотенце и вложил ему в руки.

— Вот. Вытрись. И голову тоже, — сказал он и остался стоять рядом, словно опасаясь, что тот снова примется что-нибудь оттирать.

— Благодарю вас, — сказал мальчик, закончив, и протянул полотенце обратно.

Марк повесил его на крючок и мягко подтолкнул ребёнка к выходу.

— Ты с какой, прости, луны свалился? — спросил он устало.

Мальчик замер.

— Простите… — тихо сказал он. — Я чем-то провинился?

— Нет, — Марк впервые поймал себя на том, что не до конца понимает, как ответить. — Просто ты гость. А гостям незачем мыть ванны, — он искренне улыбнулся.

Мальчик выдохнул сразу.

Усадив его за стол, Марк взял нож и разрезал штрудель на аккуратные кусочки. Положил один себе на блюдце и сел. Уже отламывая вилкой второй кусочек, он заметил, что мальчик сидит, не шевелясь.

— Ну правда, — Марк отложил вилку. — Что ты за диковинный такой? Или штрудель не любишь?

— Простите, — робко начал мальчик. — Просто… непривычно. А что мне можно? — он осторожно окинул взглядом стол.

— Кхм… да всё можно, — Марк ответил чуть растерянно. — А как тебя звать-то?

— Вася, — сказал мальчик и вдруг заговорил быстрее. — Но мне имя не очень нравится. Поэтому друзья звали… Гроза.

— Гроза? — Марк удивлённо посмотрел на него. — А почему «звали»? Сейчас по-другому?

Мальчик опустил голову.

— Так ведь… дедушка в селе скончался. Меня к матушке и направили.

Он особенно глухо сказал именно это слово — матушке.
Марк отметил это сразу. Внутри что-то кольнуло — пазл складывался не в самую здоровую картину.

— Ну, будет тебе горевать, — сказал он мягко и пододвинул тарелку со штруделем. — Давай. Бери и ешь.

Марк пил чай и наблюдал, как мальчик аккуратно взял полотенце, расправил его на коленях и, придвинувшись к столу, в нерешительности разглядывал то сахар, то варенье, то штрудель.

— Приятного аппетита, — сказал Вася и снова чуть поклонился — едва заметно.

Потом он взял одну салфетку и аккуратно положил её слева от тарелки. И только после этого взял вилку и переложил кусочек штруделя к себе.

Они начали есть. Уже вдвоём.

Марк Александрович невольно посмотрел на часы. Те с привычным, почти неслышным щелчком отбивали каждые полчаса.

— Половина одиннадцатого, — произнёс он вслух.

— Простите… — Вася тут же опустил почти пустую кружку. — Вы уже спешите?
Он замялся.
— Давайте я тогда быстро всё помою — и пойду.

— Скажи, — неожиданно для себя спросил Марк, — а почему ты в школу не ходишь?

— Так ведь… — мальчик запнулся. — Матушка не пускает.

— Как это — не пускает? — Марк удивлённо посмотрел на него. — В школу-то?

— Не в школу, — Вася натянуто улыбнулся. — Домой. Понимаете… мне же нужно, чтобы она со мной сходила.

— Понимаю, — кивнул Марк. — И?

— А она ушла уже как три дня, — Вася заёрзал, встал и аккуратно собрал полотенце. Подошёл к раковине, стряхнул с него крошки. — Я пока… вот. На чердаке ночую.
Он сказал это так, будто речь шла о чём-то временном и вполне допустимом.
— Утром жду её. Может, вернётся — встречу.

Марк Александрович выпрямился, уперев ладони в край стола. Он молча наблюдал, как мальчик собирает грязную посуду: сначала чашки, потом блюдца, и лишь в самом конце — приборы.

Сложив всё в раковину, Вася потянулся за фартуком, висевшим на крючке. Марк отметил это сразу. Он сам никогда его не трогал — фартук принадлежал Раисе. Почему-то, глядя на то, как мальчик тщательно промывает каждую вещь, он так и не нашёлся, что сказать.

Взгляд скользил: по рукам в пене, по струе воды, по тому, как посуда аккуратно раскладывается на заранее расстеленное белое вафельное полотенце.

— Ну… я, конечно, не просил убирать, — сказал Марк наконец, поднимаясь из-за стола. — Но ладно. Не буду мешать.

Он вышел в коридор. Не переобуваясь, открыл входную дверь, машинально глянув на себя в зеркало. На бороде застряли крошки — Марк смахнул их и вышел в подъезд.

Он остановился у квартиры номер двадцать семь.

Чёрная дверь — та самая, какие ставили при постройке дома. Ни таблички, ни записок, ни следов жизни. Марк почесал затылок. Он вспомнил, что видел эту женщину всего один раз — мельком, без разговора.

Отмахнувшись от мыслей, он нажал на звонок.

Звон прозвучал отчётливо.
Потом ещё раз.
И ещё.

Ответа не было. Марк постоял, прислушиваясь, но за десять минут в квартире так никто и не появился. Он развернулся и вернулся к себе.

Закрыв дверь и повернув замок, Марк остановился. Прислонился спиной к двери и медленно потёр подбородок.

И тут из кухни донёсся глухой, тяжёлый звук — такой бывает, когда чугунную сковороду ставят на плиту.

Марк вздрогнул и резко пошёл в сторону кухни.

Он увидел Васю, нагнувшегося над открытой духовкой. Мальчик держал противень за край полотенца и тихо скулил себе под нос.

— И чего это ты удумал? — Марк, испугавшись за его руки, быстро схватил варежку с крючка, надел её и перехватил раскалённый металл. — Давай сюда.

— Извините… — сказал Вася.
Только теперь Марк заметил, что по щекам мальчика текут слёзы.
— Я хотел помочь. Честно.

Марк убрал противень в раковину, повесил варежку обратно и осмотрел руки мальчика. Ничего серьёзного не обнаружив, он заметно выдохнул и, будто сам себя успокаивая, легко хлопнул ладонью по кончикам пальцев ребёнка.

— Садись, — сказал он, выдвигая задвинутый Васей стул. — Просто посиди. Хорошо?

Марк быстро сполоснул противень, вытер его наспех и убрал обратно в духовку. Огляделся. На кухне было чисто. Большая тарелка со штруделем — накрыта. Он даже усмехнулся, не веря своим глазам.

Вася всё ещё плакал — тихо, вздрагивая. Марк посмотрел на него внимательнее. Опущенная голова. Синяки на коленях. По ногам — царапины.

Что-то неприятно сжалось внутри.

Он подошёл ближе.

— Ну это же… бардак, — сказал Марк, отступая на шаг. — Выходит, ты три дня ничего не ел, не пил и жил на чердаке?

— Ой, вы правы, — Вася вдруг оживился. — Но пил я всё-таки.

Он начал объяснять — торопливо, сбивчиво. В крыше есть щель. Сильно протекает. Он смастерил заплатку. А когда хотелось пить — убирал её, чтобы вода стекала.

Марк слушал, не перебивая. Его поражало не столько само объяснение, сколько то, как ребёнок говорил — спокойно, по-деловому. Как будто это был обычный быт.

— М-м… и что же дальше? — спросил Марк и сел ближе, почти напротив.

— Я вас не стану стеснять, — Вася улыбнулся. В голосе не было ни стыда, ни просьбы. — Там правда хорошо. И тепло.

— Да как же, — Марк усмехнулся. — Только носки все мокрые, да?

— Да, тут вы правы, — согласился Вася. — Просто я пока не нашёл, чем воду убрать.

— Много воды? — Марк и сам не понял, зачем спросил.

Вася показал пальцами уровень.

— Вот столько. Представляете?

Марк медленно покрутил бороду.

— Кхм… так людей же затопит, — сказал он наконец. — Ну что ж.
Он поднялся.
— Пойдём. Покажешь.

Они оделись и вышли в подъезд. Поднялись по лестнице на самый верх, где Вася показал Марку, как можно попасть внутрь. Дедушка последовал за ним.

Когда Марк открыл дверь на чердак, изнутри сразу ударил запах сырой древесины и плесени. Он придержал мальчика за руку.

— Здесь постой. И не отходи, — сказал Марк, наклонившись к нему. — Понял?

Вася кивнул и показал, куда идти дальше.

Марк перебрался через балку и сразу увидел стоячую воду. Её действительно можно было не заметить — если не знать, куда смотреть. Он тихо выругался и повернул обратно.

— Да, Васька… — сказал он, закрывая дверь. — Дела. Ну ничего не попишешь. Пойдём ко мне.

Они спустились на этаж. Вася тут же подбежал к квартире двадцать семь и, встав на носочки, поспешно нажал на звонок. Марк смотрел на него: вытянутый, худой, как струна, с лицом, готовым расплакаться — и всё равно полным надежды.

Ответа не было.

Марк открыл свою дверь, подождал пару минут и, решив, что оставлять мальчика одного — неправильно, позвал его внутрь.

Он остановился у комнаты Раисы, приоткрыл дверь и взглянул на диван. Что именно он переживал в этот момент, и сам бы не смог сказать.

Вася разулся и встал рядом.

— А я могу чем-нибудь вам помочь? — спросил он.

— Да что ты умеешь? — бросил Марк и тут же пожалел.

— Не так уж много, — Вася опустил голову. — Дедушке по дому помогал. И с козами умею управляться.

— С козами… — Марк повторил машинально. — Господи, какие козы? Ты хоть грамоте обучен?

— Это да! — Вася сразу выпрямился. — И читаю, и пишу, и считаю хорошо!

Марк усмехнулся и позвал его в гостиную — так эту комнату всегда называла Раиса Николаевна. И он был с ней согласен: диван, телевизор, большой стол, стулья его собственной работы и пара кресел — всё для гостей.

Он усадил мальчика в кресло и посмотрел на него внимательно.

— Так и что ты дальше делать думаешь? — спросил Марк. — Так ведь нельзя — скитаться.

— Вы правы, — Вася выпрямился. — Но матушка же должна… появиться?

— Меня спрашиваешь? — Марк уловил его взгляд. — Я её всего раз видел, и то в прошлом году.
Он помолчал и добавил:
— А как ты вообще сюда попал? Тебя что, не матери передали?

— Кто передал? — Вася растерянно шагнул назад. — Меня никто не провожал.

— Как — никто? — Марк насторожился. — Так откуда ты?

— Заручевская! — отчеканил Вася.

— Это где ж такая? — Марк почесал затылок.

— Вниз по Двине, — уверенно ответил мальчик. — Часа полтора езды.

— Езды? На чём?

— Односельчанин довёз. До Урицкого. На машине.

— И оставил? — Марк уже не скрывал тревоги. — На улице?

— Так и было, — кивнул Вася. — Но я сам попросил. Мне хотелось пройтись по Архангельску.

Марк подошёл к окну и посмотрел вниз. День жил своей обычной жизнью: люди заходили в магазины, ездили автобусы, гудели машины.

— В смысле — пройтись? — спросил он, почти не оборачиваясь. — Ты здесь раньше вообще не был?

— Нет, — Вася пожал плечами. — Мы сюда не ездили. Матушка проводницей была — квартиры не было.

— Ты её хоть раз видел? — спросил Марк тихо. — Или только по фотографиям?

— Нет, — Вася улыбнулся пустым ртом. — Ни разу. Представляете?

Лицо Марка словно потяжелело.
Он очень хорошо представлял.

И ещё он представлял другое: мальчик был в большой опасности. Один. В чужом городе. И удивительно, как с ним до сих пор ничего не случилось.

Марк сел на стул и внимательно слушал. Спрашивал, уточнял.
Вася рассказывал про деревню: как они с дедушкой ставили забор, чинили шифер, ухаживали за кроликами, козами и курами. Рассказывал просто, без тени смущения — с той наивной открытостью, которая появляется, когда тебе никогда не приходилось оправдываться за свою жизнь.

Потом — про школу. Как добирался до неё пешком час двадцать, если не ходил автобус. Как дедушка радовался его успехам и поощрял как мог: купил велосипед, зимой — лыжи, книги, тетради.

В какой-то момент Вася начал зевать, но всё равно продолжал — про друзей, про кличку «Гроза», про проделки у речки Вождоромки.

Марк уже решил, что пора укладывать мальчика спать, когда задал последний вопрос:

— А другие родственники у тебя есть?

— Нет, — Вася зевнул и откинулся на спинку кресла. — Честное слово. Если бы были, я бы, наверное, к ним пошёл.

Марк уложил его на диван и строго наказал ничего не делать. Сам сел рядом — задумавшись так глубоко, что это было видно по всему лицу.

Через час он тихо встал и вышел из комнаты.

Оделся, вышел в подъезд и закрыл за собой дверь. Он обошёл соседей напротив — всех. Рассказал про мальчика. Про мать. Никто женщину не знал. В отличие от Марка, её не видел никто.

Антонина Михайловна — соседка лет сорока — сказала прямо:
нужно звонить в полицию или в опеку.
Марк не спорил. Он и сам понимал: как бы ни лежало сердце к мальчику, взять его к себе он не может.

Возраст. Силы. И главное — так просто детей не «оставляют».

Они договорились: дать Васе выспаться, а утром Антонина позвонит в опеку. Сын Антонины, Гриша, уже нашёл нужный номер.

— Может, хоть временно разрешат у меня оставить? — спросил Марк, не глядя на часы.

— Вряд ли, — честно ответил Гриша. — Только с родственниками. Так пишут.

Марк снова посмотрел на часы. Время шло. Другого решения не было.

— Зато навещать сможете, — добавил Гриша. — Кто запретит?

— И то верно, — кивнула Антонина.

Они вместе вернулись в квартиру Марка.

Всё было на своих местах.
Вася сидел в гостиной с книгой — уже прочитал треть. Марк заметно смягчился, увидев его. Это было видно сразу — по улыбке, по взгляду.

Антонина ахнула, прижав ладони к щекам:

— Господи… худой-то какой.

— И не говори, Тонь, — тихо ответил Марк и сел в кресло.

Они объяснили Васе, как всё будет. Что по закону иначе нельзя. Что маму будут искать — найдут или нет, неизвестно. Но Марк сразу сказал:

— Я буду к тебе приходить.

Он готовился к тяжёлому разговору, но всё вышло неожиданно легко. Вася оказался не против. Сказал, что давно соскучился по другим детям.

Это почему-то растрогало взрослых.

Они ещё долго говорили. Условились: Марк и его квартира всегда будут рады Васе — но только с разрешения, без побегов.

Вася пообещал — «честно-честно» — быть хорошим, не шкодить и хорошо учиться.

После этого они набрали номер, который дал Гриша.

Когда все разговоры закончились и нужные слова были сказаны, в квартире стало непривычно тихо.
Не тревожно — скорее так, как бывает после долгого дня, в котором слишком многое произошло.

Вася сидел в гостиной с книгой и время от времени поглядывал на Марка, будто проверяя, всё ли идёт правильно. Он уже согласился со всем, что решили взрослые, и, кажется, действительно был не против. Даже наоборот — говорил, что соскучился по другим детям.

Марк это запомнил особенно ясно.

Запомнил, как легко мальчик согласился.
Как быстро принял то, что взрослые сочли единственно возможным.
И как спокойно он к этому отнёсся — без споров, без вопросов.

В тот вечер Вася ещё немного почитал, потом аккуратно сложил книгу и сел на край дивана, ожидая, что будет дальше. Марк сказал, что на сегодня хватит, и что ему можно просто посидеть и отдохнуть.

Мальчик кивнул.

Уже позже Марк поймал себя на мысли, что за весь этот день Вася ни разу не спросил, почему так, и ни разу не сказал, что ему страшно.
Он просто делал то, что нужно.
Так, как привык.

И именно это Марку запомнилось сильнее всего.

Послесловие

Вася просил передать одну важную вещь.

Он никого ни в чём не винит.
Ни взрослых. Ни обстоятельства. Ни тот день.

Он благодарен Марку Александровичу.
За тепло. За спокойствие. За то, что рядом оказался человек, который не кричал, не торопил и не делал вид, что знает ответы на все вопросы.

И да — у него всё хорошо.
Не идеально. Не «как в книжках».
Но настолько хорошо, насколько вообще может быть хорошо в таких историях.

Этот рассказ — не жалоба и не обвинение.
Это просто один день, который он запомнил.
И человек, которого он рад был встретить.

Иногда этого оказывается достаточно.

^п.н.б.т.