Мне много раз говорили, что я идиот: зачем ходить в лес и смотреть на детей с родителями? Говорили, что это мучительно. Но я не чувствовал боли — мне просто нужно было понять, чем мы отличаемся.

После той ночи этот вопрос стал особенно острым. Братик спал, не просыпаясь с криком от кошмара, а я лежал и думал о его маме. О своей. Почему одних защищают, а других будто просят исчезнуть?

Недавно я видел, как дрались подростки — жестоко, до крови. Тогда я заметил: одному из них было больно бить. Второй боялся драться, но повторял за вожаком. А третий просто плевал и смеялся.

Все они — домашние ребята. Наверняка каждого из них очень любят родители, волнуются и стараются воспитать. Их никто не назовёт тяжёлыми: они же не детдомовцы.

С этими мыслями я перешёл дорогу к лесопарку.

«Ты забыл, что они били тебя, или это такая игра?»

— Да не хочу я, — я замотал головой. — Ну били меня, и какая разница? Просто меня считают тяжёлым, а их нет. Поэтому меня бил папа, а их любят.

«Идиотское мнение».

И я подумал, что мнение вовсе не идиотское, ведь всё складывается: «трудных» бьют, мамы просят сделать с ними страшное или бросают их, а папы просто избивают. Другие же бьют «трудных» и смеются, но их любят — у них есть мамы и папы.

Рядом пробегали люди, впереди — овчарка. Я заметил её, только когда они уже пробежали дальше, но всё равно испугался и остановился. На синих майках взрослых было написано «МЧС».

«Круто, опять ты вляпался в историю на пустом месте!»

Я знаю этот лес лучше всех: каждую тропинку, каждый лаз и каждую пещеру. Наверняка лучше, чем эти взрослые. Меня било дрожью. Стало так обидно, что я вот такой — трус.

«А вдруг там ребёнок пропал?»
«Или туристы».

Я сорвался с места и побежал за взрослыми. Догнать их не получилось, но они были в поле зрения.

Мы добежали до местного озера, где иногда очень красиво летали стрижи. По берегу стояли ивы с опущенными ветками и салатовыми листочками. Собака прыгнула в озеро, а взрослые остановились и кому-то звонили через странные телефоны с огромными антеннами.

— Ты мог бы хотя бы не убегать? — рядом задыхался Никита.

— Ты чё, следил?!

— Я не буду тебе мешать, — он стоял согнувшись и тяжело дышал, — просто не убегай. Можно же мне недалеко от тебя быть?

— Да пофиг, смотри, — я показал на МЧС.

— Чё они?

— Может, ищут кого?

— И? — он выпрямился. — Ты хочешь пойти в МЧС поработать?

— Чё? — я на секунду завис от этого вопроса. — Дурной, что ли? Просто помочь!

Он пошёл ко взрослым и о чём-то с ними говорил. Я думал, они его просто пошлют, но нет: он что-то рассказывал и постоянно показывал на меня.

Братик махнул мне, подзывая, и я пошёл. Мне стало ужасно неловко: зачем я вообще побежал за ними? Почему сам не подошёл? Особенно когда Никита уже пошёл!

— Здравствуйте, — я слегка поклонился.

— Твой брат сказал, что ты лес лучше всех на свете знаешь, — сказал дядька со странно выбритыми висками.

— Знаю, — я кивнул, — я тут всё знаю!

— Хорошо. Мы ищем молодого мужчину, который ушёл от этого озера минут на десять хода. Он упал и очень сильно повредил себе ногу, — взрослый вздохнул, — но мы, если честно, даже не знаем, в какую сторону он ушёл отсюда.

— Ну… — я замялся, — упасть-то везде можно, а он что-нибудь ещё сказал?

— Да, говорит, упал в расщелину, соскользнул по мху и сломал ногу.

— Вам вот туда, — я махнул рукой, — могу провести, если хотите!

— Веди! — мужчина развернулся и громко крикнул: — Оскар, за мной!

Я опять застыл, не в силах даже шевельнуться. Никита увидел это и сразу повернулся ко взрослым.

— Он очень боится собак, можно мы вперёд пойдём, а собака за нами?

Собака прибежала и села рядом со мной. Она положила левую лапу мне на ногу и сделала очень красивую мордашку. Я не знаю, почему и когда вдруг начал их бояться, но сейчас страх ушёл. Я протянул руку и прикоснулся к мокрому чёрному носику, а Оскар сразу лизнул меня и завилял хвостом. Я засмеялся — не смог удержаться.

— Проблема решена, — засмеялся дядька, — давайте ведите!

Мы вышли на заросшую тропинку — глинистую, пахнущую минералами и хвоей. Мы с Никитой шли далеко впереди, а взрослые не торопились.

— А чего вы так медленно идёте? — крикнул я.

— Мы не знаем это место, — сказал дядька, — нужно быть аккуратными!

— Я знаю это место, — я махнул в сторону, куда нам было нужно, — здесь ещё минут пять можно смело бежать, а вот когда свернём, там лучше аккуратнее идти, скользко.

МЧСники переглянулись, и старший из них, усмехнувшись, побежал к нам. Мы с Никитой тоже ускорились.

Самое классное в этой части леса — кедры и смола. Если сойти с тропинки, земля становится невероятно пушистой и пружинистой от иголок. Но именно из-за этого там легко не заметить камни и мох — и поскользнуться.

Когда мы дошли до места, где нужно сворачивать, я остановился и пошёл очень медленно, проверяя ногой, куда наступаю. Вскоре мы услышали чьи-то стоны, Оскар сразу рванул вперёд и уселся на склоне холма.

— Чего это он? — спросил Никита.

— Показывает, где человек, — сказал взрослый, — служебный пёс.

Другой дядька ускорился, я крикнул, что там опасно так быстро идти, но он сразу упал. Теперь стонали двое, а Никита смеялся, словно объелся какой-то смехотворины.

— Ты, — я ткнул братика, — стыдно!

И сам еле сдерживался, но не из-за падения, а просто потому, что у Никиты заразительный смех.

— Я в полном порядке! — раздался голос из высокой травы.

— Твою ж дивизию, Федь! — засмеялся другой МЧСник.

— Я проводника проверял, — он встал и отряхнулся, — проверку прошёл, молодец!

Никита опять засмеялся.

Я остановился перед холмом и сел на землю. Братик повторил за мной и достал откуда-то ириски.

— Обожаю, — сказал я и закинул три штуки в рот.

— Хы! Хотя ладно, если что, МЧС ножик дадут, — Никита повалился смеяться.

А мне было обидно: стоило один раз взять много ириса, так, что зубы схватило, — теперь подкалывает бесконечно.

— А чего сели-то? — спросил дядя Федя.

— Нам разве можно на кровь смотреть? — спросил я. — Дядька ваш прямо за холмом, только спускайтесь осторожно, он наверняка там и поскользнулся.

Фёдор снял с пояса толстую верёвку и дал её напарнику. Пока взрослые забирались, я засунул ещё несколько конфет в рот и растапливал их, наслаждаясь сладким вкусом. А братик почему-то, наоборот, казался напряжённым и всё смотрел на них.

— Тебе правда интересно? — спросил я.

— Не, просто я никогда не видел раненых, — смутился он, — и как его понесут?

Взрослые сказали нам уходить: мы уже ничем не поможем. Никита немного расстроился, но всё же пошёл за мной. Выбравшись из зарослей мха и травы, мы рванули по тропинке, но не в обратную сторону, а к заброшке.

Никита про заброшку не знал, поэтому мне показалось крутой идеей показать ему такое таинственное место. Или просто мне так хотелось — одному туда залезать было страшно.

— Скажи что-нибудь, — сказал Никита.

— Чё? — я обернулся. — Слух проверяешь или сеть не ловит?

— Не, я просто думал, ты молчишь из-за ирисок, — он засмеялся.

— Мне обидно, — я толкнул его в плечо, — хватит вспоминать, пожалуйста!

Дальше оставалось пройти через полянку к опушке и свернуть вглубь леса. Но нам помешал сильный запах земляники, на которую мы с Никитой накинулись, как мухи на мёд.

Её оказалось очень много, и, если Никита кушал по одной, а я набирал в майку горсть и съедал сразу кучку.

— Ты бы видел, — давился братик, — блин, ты посмотри!

Вся моя майка была испачкана. Я поднёс её к носу, и мне понравилось, так что мне было пофиг.

Наевшись ягод до тошноты, я повёл нас к заброшке, тем более небо затянули тучи, и Никита ныл, что мы промокнем.

Здание встретило нас ржавыми подтёками у окон на некогда белом фасаде. По разводам на стёклах можно было гадать, сколько лет оно тут стоит пустое. Впритык к нему выросла высокая берёзка и полностью закрыла целый ряд окон своей листвой.

Мы уже минуты три шли под дождём, так что мокнуть дальше совсем не хотелось, и Никита рванул к тёмному проёму парадного входа. Он был под красивым балконом с ограждениями, которые так и остались идеально белыми.

— Чё это вообще?

— Не знаю, боялся сюда один заходить, — проболтался я.

— И завёл меня? — он засмеялся. — Ты в курсе, что присматривать — это не значит затаскивать хрен знает куда?

— Хы, — я улыбнулся, — я тебя вообще не звал, кстати!

Я ещё какое-то время постоял под балконом, но вскоре услышал, как Никита плачет. Мне стало очень страшно, ведь он не кричал. Хотелось убежать так, что ноги сводило, но тело будто само решило идти к брату. Или я просто смог сказать себе: плевать!

— Ты чего… — я осёкся почти сразу.

На стенах висела, наверное, сотня разных детских рисунков. На некоторых — красные флаги с серпом. На других — зверушки. А там, где стоял братик, висел рисунок взрослого с маленьким мальчиком и подписью: «Воспитатель и Никита».

— Да ты гонишь, — протянул я.

Никита шумно выдохнул и, схватив меня в охапку, очень громко заплакал. И я подумал, что никогда бы не заплакал, будь там «Воспитатель и Артём».

«Наверное, есть какая-то другая причина».

Я всматривался в каждый рисунок и понял причину: левее висели другие рисунки. На каждом было чьё-то желание: «Пусть ангел меня вылечит», «Хочу, чтобы папа нашёлся», «Пусть братик найдётся». Дыхание спёрло, и стало совсем тяжело, особенно от мокрого плеча и стонов Никиты.

Брат отстранился от меня и достал откуда-то из-за лестницы чёрный рассыпчатый камень. Он подошёл к стене и дрожащей рукой написал: «Пусть найдётся взрослый». Потом вытер глаза рукавом и протянул мне камешек. Тот оказался очень лёгким, будто внутри был воздух.

Я не хотел и не собирался ничего писать, но теперь видел, что братик ждёт от меня именно этого.

«Чего ты хочешь, Артём?»
«Что такое мечта?»

Я медленно подошёл к стене и осмотрел, наверное, каждую надпись. Интересно, сколько из них сбылось?

«А хоть бы и одна сбылась — может сбыться и твоя!»

Слёзы накатили, и я вообще не понимал, что мне делать и тем более писать. Просто приставил камешек к стене.

Руки словно сговорились с сердцем и написали:

«Пусть я забуду всё до десяти лет».

Я смотрел на эту надпись с ужасом и грохотом в голове. Перечитывал её раз за разом и не верил, что хочу именно этого. Или нет, я верил, но не верил, что взаправду написал.

— Это несправедливо, — Никита стоял чуть впереди меня, — почему нас так много? Сколько лет этим надписям?

— Сорок шесть, — прозвучал спокойный, мягкий женский голос.

Мы резко обернулись и увидели старушку лет шестидесяти пяти. На голове — чёрный платочек с ягодками и самоваром. По плечам тоненького бежевого плаща расплывались тёмные пятна.

— Там и моё есть, — она прошла ближе к стене, — ах, вот да…

Её рука легла на самый, наверное, детальный рисунок. На нём ангелы держали какую-то сетку, а девочка, поджав колени, словно парила над ней. И желание: «Хочу научиться доверять».

— А сколько вам было, когда вы это нарисовали? — удивлённо спросил Никита.

— Шестнадцать уже было, — она усмехнулась, — подумать только.

Она качала головой, а я не понимал, как это возможно: в глухой части леса внезапно появилась старушка, да ещё и нарисовала этот рисунок в шестнадцать лет. Именно сегодня, именно сейчас, когда мы написали свои желания, на которые она теперь смотрела.

— Мы здесь выросли, — она вздохнула, — а это вы написали?

— Мы, — выпрямившись, сказал брат.

— Забыть… страшное желание, — она сняла платок и показала свои серебристые волосы, — очень страшное. Я бы не хотела забывать.

— Вы не я, — выпалил я, — вы не знаете.

— Да, ничего не знаю, — она протянула вторую руку, на которой был только один палец, — поверь, я рада, что помню, несмотря на это.

— Лучше бы вообще ничего не помнить, — сказал я.

— Тёма! — крикнул Никита.

— Ах, Тёма, — бабушка покачала головой, — я не хотела тебя обидеть, ты прости. Но я жила здесь с сотней других детей, которых никто бы никуда не забрал. Хочешь, я тебе объясню, почему твоё желание очень страшное?

— Мне не нужно ничего объяснять, — крикнул и рванул к выходу, — я знаю, чего пожелал.

Меня встретила стена дождя. Я ходил то вперёд, то назад и всё-таки вышел прямо под воду, запрокинув голову. Облака уходили, значит, скоро всё кончится.

«Что всё?»
«Ты обидел человека».
«Она такая же, как и ты».

— А-а-а! — я кричал куда-то в воздух.

Мне хотелось, чтобы всё внутри наконец замолчало. Я не понимал ни злости, ни желания, которое написал так искренне.

Когда кричишь, оказывается, уходит злость. Я перебирал в голове всё, что натворил. Меня испугало даже то, что она вообще появилась — словно призрак из другого мира.

«Она говорит: даже со всем этим ужасом я дожила до старости».
«Ты будешь жить до седых волос».
«До дрожи в руке, которой проведёшь по воспоминаниям».

— Я не хочу, — я замотал головой, — не хочу.

Я сел на мокрую землю, зелень прилипала к ладоням, пахло озоном и чем-то вроде скошенной травы.

— Я не хочу так мучиться, — я сглотнул, — не хочу так долго.

Шум ливня по балкону и земле глушил мои слова, но они всё равно возвращались эхом. Мучиться я правда не хочу. Ни сейчас, ни потом.

«Стоп…»
«Стой, Тёма!»
«Беги к ней, она знает!»

Я догнал смысл собственных мыслей: она знает лучше других. Поднялся и зашёл обратно. Братик приник к бабушке и плакал, а она гладила его по голове.

— Помылся? — спросила она.

— Не смешно, — буркнул я, — ответьте на один вопрос.

— Ещё чего? — она повела носом и отвернулась. — Научись хоть извиняться!

Я потоптался на одном месте, булькая водой в кроссовках, пока наконец не придумал, как правильно извиниться.

— Извините, но мне правда не нужно, чтобы вы объясняли мне моё желание. Оно очень личное, и я бы всё отдал, чтобы оно исполнилось. — Я сглотнул и поспешил добавить: — Но вы можете помочь с другим?

— Извинения приняты, — она повернулась ко мне, — спрашивай.

— Вам до сих пор так же невыносимо больно или становится легче?

— Становится, — сказала она.

Я не отрывал от неё взгляда и старался читать сразу всё: и звук голоса, и лицо, и как она держится.

— Со временем, Тёма, ты научишься другой боли, а эта… ну, она никуда не денется, но уже не будет так болеть.

Я сполз по стенке у входа. Эти страшные вопросы — о будущем, о прощении и силе духа — все разом перестали быть запретными. Захотелось понять, чего я боюсь на самом деле.

«Бороться всю жизнь».

— Наши воспоминания делают нас такими, какими нас любят, — сказала бабушка.

— Меня не любят, — выдохнул я, — меня нельзя любить. Я сильно болею вот здесь, — я ткнул себя в голову, — всё время возвращаюсь туда.

— Я тебя люблю, — прокричал Никита, — сильнее жизни люблю, и ты знаешь! Знаешь!

Он подбежал ко мне и ударил по щеке. Я ухватился за неё и заплакал. Бабушка как-то неправильно быстро оказалась рядом и оттолкнула Никиту.

— Я тоже возвращалась, — она подобрала подол юбки и села прямо напротив меня. — Ты спросил, становится ли легче, так вот: эти моменты могут уйти. У меня их лет сорок уже как нет. Просто нужно не бояться их переживать. — Рука коснулась моих волос. — Не сразу, Тёма. Но со временем память перестаёт тащить тебя обратно.

— Вы не врёте? — я поднял на неё голову и старался не моргать.

— Послушай, ты хочешь забыть боль, которую тебе причинили до десяти лет, да?

Я зажмурился по привычке, стараясь удержать слёзы. Но когда ты уже плачешь, это не работает. Они посыпались градом.

— Вот мой отец войну прошёл, — она вздохнула, — матери-то я не знала, а вот отец порой сходил с ума, всё немцы ему чудились. — Она вытянула руку и посмотрела на неё. — Я тогда с огорода собрала картошку в ведро и пошла в дом, папу попросить занести его.

Бабушка замерла с пустым взглядом.

— Он решил, что я картошку для немцев собрала. — Она вздохнула и посмотрела на меня. — И знаешь, я так часто в тот день возвращалась: и во снах, и на улице, и даже за обедом, когда пюре подавали.

Я даже не заметил, как притянул правую руку к себе и заныл ещё сильнее: мне казалось, что она ужасно болит.

— Нужно просто точно ответить себе на один вопрос, — она набрала полную грудь воздуха, — я виновата в том, что он так поступил?

— Нет, — я замотал головой, — нет!

— А я верила, что очень виновата. Ты же тоже сейчас веришь в это, да?

— Вот здесь, — я стукнул по груди, — но я знаю, что я не виноват, понимаете?

— Ещё как понимаю, — она покачала головой, — просто пока ты не победишь это ощущение, память снова и снова будет тянуть тебя туда. Знала бы я это сразу, ребятки, как было бы проще жить-то!

— Не понял, — я уставился на неё.

— Мой отец военный, много медалей. Он для меня и многих людей настоящий герой, хоть и без звезды. Но он очень сильно болел, а я не виновата в его болезни, понимаешь?

В голове стало жарко, будто кто-то всё вытряхнул на пол: всё не сходилось друг с другом, мысли плавали как отрывки. Хотелось просто плакать.

— Кто вы? — я хотел всё понять. — Почему сейчас? Почему вообще вы сюда пришли?

— Можешь звать Катей. Я сюда хожу, — она встала и повернулась к стене, — в надежде найти моих друзей. Разлучат тебя с этим солнышком, — она кивнула на Никиту, — ты тоже начнёшь искать встречи.

— Мы постоянно теряем друг друга, — я закрыл глаза и представил Дениса, — у нас нет права держаться друг за друга. Иначе мы плохо закончим.

— Дурость какая, — сказала бабушка, — ты с чего это к такому пришёл?

— Нас могут усыновить, — я говорил медленно, — разорвать нашу связь навсегда. Моего братика уже забрали.

— Это он про Дениса, — зло кинул Никита, — он тогда перестал кушать, писал очень страшные стихи. Я спустился попить ночью, а он плакал с тетрадкой. Всучил её мне и сказал, что ему нужна помощь.

— Ах, Тёма, — бабушка прижала ладони к лицу, — какой же ты сильный. — Она чеканила каждое слово. — Вот потому-то у тебя и будет всё хорошо.

— Чего? — спросили мы с Никитой одновременно.

— А ты не понимаешь? — она взяла руку Никиты и посмотрела ему в глаза.

— Нет, — он замотал головой.

— Настоящая сила не в том, чтобы самому справляться. А в том, чтобы сознаться, что тебе нужна помощь.

Никита рвано засмеялся, отступил на шаг.

— Я попросил его вчера.

— Значит, вы друг друга спасаете? — она кивнула. — Это и есть сила, мальчики.

— Как мне выжить, — я кивнул на братика, — если и его заберут? Как разрешить себе любить его так сильно, как хочется, и не бояться потерять?

— Ох, Тёма, твои вопросы… — она опустила голову и задумалась.

Никита тоже замер и старался не двигаться. Лишь капли, стекающие с балкона снаружи, падали с каким-то щёлкающим звуком.

— Знала бы я, — она вздохнула, — может, и не ходила бы сюда каждый месяц. Но вам же сейчас проще: телефоны, компьютеры и интернет. Разве вы можете полностью потерять друг друга?

Только сейчас я посмотрел на неё иначе. Эти складочки у краешков глаз. Морщинки, как маленькие холмики, проходили по лбу. Настолько светло-голубые глаза, будто выцвели. Ровные линии бровей переходили в морщинки над носом.

Я улыбнулся и почувствовал какую-то теплоту. Мне очень захотелось её обнять, но, всё же не рискнул.

— Вы очень хороший взрослый, тётя Катя! — сказал я.

— Вот это неожиданно, — она чуть отодвинулась, — для меня такими стали всего пара взрослых здесь. — Она обвела помещение взглядом. — Мне очень лестно, Тёмочка!

— Он любит людей, — сказал Никита, — его предают, а он каждый раз их нахваливает, рассказывает, какие они хорошие.

— А они и впрямь хорошие, — усмехнулась тётя Катя, — только не сразу и не все. Иногда просто нужно дать себе разрешение узнать человека поглубже, солнышко.

— Ну, раз уж я хороший взрослый, — она выпрямилась, — пойдёмте уже отсюда, нечего тут делать.

— А что это было? Детдом? — спросил Никита.

— Это был наш дом. Дом для сотни детей и трёх воспитателей, для надежд и горестных потерь. — Она надела платок на голову и пошла к выходу.

Никита подошёл и протянул мне руку. Я поднялся и обнял его так, что руки задрожали. Пусть меня усыновят или его. Неважно, мы всегда останемся братьями.

— Если нас усыновят, — я сглотнул, — тот, кто останется, выпускается — и едет ко второму, договор?

— Договор, — кивнул он, — спасибо, Тём… И прости, что ударил.

— Чё? — я отодвинулся и уставился на него.

— Ну, пощёчина, — замялся он, — ты просто страшное говоришь. Это неправильно, я испугался.

— А, — я хмыкнул и отошёл, — ты меня и вытянул этим, вообще-то.

Мы пошли к выходу — тёти Кати внутри уже не было видно.

Солнце заливало полянку. Она всё же стояла снаружи и ждала нас. Никита подбежал к ней и обнял.

— Хотите, — она погладила Никиту по спине, — могу к себе пригласить? У меня пирожки есть, могу покормить.

— Нам нельзя, это запрещено, — отрезал я, — это главное правило, простите.

— Тёма, блин! — недовольно крикнул Никита.

— Нет, — она покачала головой и отодвинула братика, — он молодец. Никогда не ходите к незнакомым людям.

— Спасибо, — я выдохнул и улыбнулся, — мы тогда пойдём домой.

Тётя Катя ещё какое-то время постояла, что-то говоря Никите. А я медленно пошёл назад, к дороге.