Первое сентября всегда вызывало во мне сложные эмоции. С одной стороны — необходимость скрываться от шума в коридорах, с другой — возможность учиться и наблюдать.

Сегодня я проснулся с волнением. Вчера выписали Вадика, а я ещё не успел узнать, как он себя чувствует. К тому же это был мой первый день в лицее.

Быстро собравшись, я тихонько заглянул к Вадику. Он, как и остальные ребята, ещё спал.

«И чего ты ожидал?»

«Шесть утра, блин».

Перед выходом я посмотрел в зеркало. Было необычно видеть на себе аккуратный пиджак, сорочку и брюки. Мне понравилось. Я улыбнулся и пошёл в лицей.

На улице меня встретили прохладный воздух и серебряный утренний свет. Когда за спиной скрипнула калитка, внутри поднялась грусть. Остановившись у перехода, я посмотрел по сторонам — как учили.

Налево — целая куча отличных мест, через которые можно было незаметно пробраться к заливу. Направо — лес, где я провёл больше времени, чем лучшие студенты проводят в университетах. Грусть всё равно оставалась со мной. Я пожал плечами и двинулся прямо — напрямик к новому лицею.

Мне хотелось насладиться хвостиком убегающего лета: солнышко пригревало, а ветер приносил прохладный, немного минеральный запах сырой листвы и влажной земли. Я почти вприпрыжку шёл по улице, щурясь от низкого оранжевого света, а почти пустой рюкзак легко покачивался за спиной.

Когда я свернул к лицею, впереди уже показались ребята в таких же пиджаках. Какой-то мальчик указал на нас пальцем и спросил у мамы:

— А чего они такие красивые?

— Это лицеисты, сынок. Будешь хорошо учиться — тоже станешь таким, — ответила женщина, совсем не стесняясь говорить о нас вслух.

Мы встретились взглядами, и она мне подмигнула. Было приятно и одновременно неловко.

Подойдя к калитке, я не понял, как попасть внутрь, поэтому позвонил в домофон. Мне открыли.

На входе охранник сказал, что пропуск и проездной нам выдадут сегодня на классном часе.

Я поблагодарил его, переобулся и подошёл к стенду.

Первым в глаза бросился список литературы на лето для ребят, переходящих из восьмого в девятый класс. В нём было больше тридцати книг, большинство из которых я уже прочёл.

На соседнем листе я нашёл свой 8 «А» и номер кабинета. Уже хотел уходить, когда на последнем листке увидел собственную фамилию. Она возглавляла список поступивших, а внизу были написаны очень добрые пожелания успехов в учёбе.

Я задержался перед листком и невольно улыбнулся. Потом пошёл к нашему кабинету.

Постепенно коридор наполнился учениками. Ребята обсуждали, что будет дальше и какие здесь правила насчёт домашних заданий.

— А кто из вас Клён? — спросила девочка с длинными русыми волосами.

Я не сразу понял, что она обращается ко мне.

— Думаешь, мы его вообще увидим? — засмеялся мальчик. — Небось сынок директора или ещё кого-нибудь.

— У меня нет родителей, — сказал я и улыбнулся ему. — Поэтому не нужно так говорить, пожалуйста.

— В смысле нет родителей? — спросила девочка.

— В прямом — их нет. А чего ты хотела?

— Да просто интересно было, как ты набрал почти сто баллов… — Она переступала с ноги на ногу.

— Не знаю, — честно сказал я. — Просто написал пять рассказов, а на экзамене переписал сюжетные арки двух из них.

— Не понял, почему двух? Я бы с ума сошёл… Меня зовут Марк. — Мальчик протянул мне руку.

— Меня зовут…

— Артём, — перебил он. — Знаю, знаю.

— Марк, а ты сколько набрал? — поинтересовалась девочка.

— Шестьдесят четыре! — Он гордо выпрямил спину и прикрыл глаза.

— Это какое место? — спросила она.

— Четвёртое, хы!

Я уже открыл рот, чтобы спросить, из скольких, но вовремя остановился.

— А тебя как зовут? — спросил Марк у девочки.

— Ира. — Она посмотрела на меня и улыбнулась. На щеках у неё проступил румянец.

Меня охватило оцепенение. Я даже не смог заставить себя улыбнуться в ответ — сразу отвёл взгляд и резко вдохнул. Внутри стало так неловко, что захотелось срочно взять что-нибудь в руки.

Я открыл рюкзак и достал единственное, что в нём было, — пенал с Наруто.

Ира похихикала. Марк уставился на меня с открытым ртом, а потом сказал:

— Так, вот за вашей парочкой я буду следить! Это вообще будет клёво!

— Чего? Какой парочкой? — Я произнёс это ужасно неловко, спотыкаясь чуть ли не на каждом слоге.

— Марк, не неси чуши. Тёма уже наверняка занят, — сказала Ира и подняла подбородок.

— Чем занят? — не понял я.

Марк засмеялся и выхватил у меня из рук пенал.

— Ты даже не представляешь, как сам себя сдал! — Он потряс пеналом передо мной.

— Короче, будем как в книге про магов и школу. Помните, там трио? Чёрненький, рыжий, — он указал на свои волосы, — и русая умничка!

Мы уставились на Марка и, кажется, все одновременно засмеялись. Ира подошла ближе и встала рядом со мной, так что мы и впрямь образовали что-то вроде треугольника.

— А ты в курсе, что твои волосы скорее золотые, чем рыжие? — усмехнулась Ира.

— Пофиг, летом они рыжие! — захихикал Марк.

Чем дольше мы разговаривали, тем спокойнее мне становилось. Вскоре я уже отвечал на вопросы и задавал свои. Марк встречал новичков, показывая на меня, будто на самый редкий экспонат.

— Здарова! Я Марк, эта красотка — Ира, а это Тёма, наш номер один! — объявил он, заметив нового мальчика.

— Привет. Я Дима. — Тот протянул мне руку. — Завидую тебе: украл моё первое место.

— Фига, ты шестьдесят восемь набрал? — искренне удивился Марк.

— Угу. Вот только интересно, как можно честно набрать почти сто баллов. Сознавайся, предки денег занесли, да?

Марк было дёрнулся что-то сказать, но я ухватил его за локоть.

— Да, — ответил я. — По двенадцать майбахов каждому учителю. И по миллиону долларов сверху. А директору — десять миллионов.

— И чем ты хвалишься? — Дима нахмурился и фыркнул.

Он сказал это совершенно серьёзно. Я не выдержал и засмеялся. Марк смотрел на меня и хихикал.

— Ты гиперболы не понимаешь? Как ты вообще сюда поступил? — не выдержала Ира.

Я покосился на неё. Последний вопрос прозвучал грубо, но спорить об этом при Диме не хотелось.

— Может, это ты привык платить за места? — внезапно серьёзно спросил Марк.

Дима быстро отошёл и собрал вокруг себя другой кружок ребят. Оттуда иногда долетали его слова о том, что он «по-настоящему» первый.

Я выдохнул. Если ему так хотелось первого места — пусть забирает хотя бы в разговорах. Мне и одного утра во главе списка уже хватило.

Вскоре пришла учительница и впустила всех в класс. Меня поразили отдельные парты: их расставили так, что списывать было бы очень трудно. Мы с Марком и Ирой всё равно устроились рядом.

Нам объявили, что уроков сегодня не будет. Зато каждый сможет получить хорошую отметку за небольшое выступление: нужно представиться и рассказать о своих интересах.

Я хорошо знал «Риторику» Аристотеля и никогда не считал выступления чем-то сложным. Наверное, именно из-за этой самоуверенности я оказался совершенно не готов, когда произнесли мою фамилию.

Тактика появилась сразу: медленно встаём, спокойно и уверенно идём к доске. Не спешим с речью — пауза лучше глупости.

— Меня зовут Артём.

На этом вся придуманная тактика закончилась.

В голове выскочили картинки про родителей. Я представил, как рассказываю всю правду, — получилось жалко.

— Живу в местном детском доме с кучей братишек.

В классе стало тихо.

— В целом я люблю смотреть аниме, писать стихи и прозу.

Я сглотнул и оглядел класс, пытаясь понять, есть ли среди ребят те, кто меня жалеет. Но тут же одёрнул себя: вместо выступления я опять читал людей.

— В свободное время гуляю по лесу и городу или хожу в филармонию.

— Ты там играешь? — спросила учительница.

— Ой, простите. — Я почесал затылок и хихикнул. — Нет, просто слушаю. Мне очень нравятся Чайковский, Шопен и Вивальди. Ещё некоторые симфонии Моцарта.

— Интересно. А что читаешь?

— Недавно прочёл «Игру Эндера», а сейчас читаю «Государя» Макиавелли.

Учительница двумя пальцами поправила очки и вскинула брови.

— Спасибо, можешь садиться.

Когда я вернулся на место, Марк и Ира шёпотом попытались меня разговорить. Но я сказал, что не хочу начинать учёбу с репутации нарушителя. Ира закивала и тоже замолчала.

Вскоре вышел Марк. Мне хотелось узнать о нём побольше, поэтому я вслушивался в каждое слово.

— Я тоже без родителей, но живу с дядей и его женой. У меня есть младшие брат и сестра, но они ещё совсем маленькие. Мне нравится аниме — и смотреть, и рисовать. Если в руках оказывается карандаш, я начинаю что-нибудь изображать, даже когда просто задумываюсь. Ещё люблю кататься с дядей. У него старая «Нива», и он учит меня разбираться, как она устроена и как её чинить.

— Марк, а в свободное время?

— Хожу к причалу и рисую корабли и катера. Ещё люблю гулять с друзьями. Тогда мне уже всё равно, где именно. — Марк заметно покраснел.

Учительница отпустила его. Вернувшись на место, Марк сразу достал карандаш. Пока к доске вызывали следующего ученика, на полях его тетради появился маленький катер.

Мне пришло сообщение от воспитателя:

«Тём, мы уже закончили в школе и идём к тебе. Заберём у лицея».

Сегодня всех наших ребят, которым исполнилось четырнадцать, попросили прийти на судебное заседание по делу Любови Валентиновны и рассказать о её действиях.

Чем ближе был конец классного часа, тем сильнее я подёргивал ногой.

Когда вышла Ира, нога у меня остановилась сама. Она шла именно так, как до неё пытался идти я: медленно, с прямой спиной.

— Меня зовут Ира. Я живу с бабушкой, хотя родители у меня есть. Люблю читать фэнтези и писать фанфики. Бабушка раньше преподавала русский язык, поэтому я знаю его очень хорошо. Мне важно писать грамотно: так я проявляю уважение к нашей необъятной традиции русской письменности.

Учительница отложила ручку.

— А в свободное время?

— Мы с подружками ходим в кино, иногда гуляем в парке. А если не с кем погулять, я читаю или пишу. В телефоне сидеть не люблю: это ничему не учит и только отнимает время.

— А кого читаешь?

— Грибоедова, Толстого, Лермонтова. Но вообще я стараюсь не читать плохую литературу. Когда вижу ошибки, интерес сразу пропадает.

Сначала я невольно улыбнулся: она тоже замечала ошибки в книгах. Но потом мысленно споткнулся.

— А что тогда с ней делать? — вырвалось у меня.

Класс обернулся. Ира повернула ко мне голову, и только тогда я понял, что перебил её выступление. То самое, за которое ставили отметку.

— Закрыть, — ответила она.

Кто-то засмеялся. Учительница постучала карандашом по столу, и класс затих.

Я кивнул и уставился в парту. Мне хотелось объяснить, что даже из плохой книги можно вытащить хороший приём — или хотя бы понять, как писать не следует. Но теперь это прозвучало бы оправданием, поэтому я промолчал.

«А Грибоедова я вообще не разбирал».

Ира слегка поклонилась классу и с той же прямой спиной вернулась на место.

Остальные ребята выступали недолго. Я старался запомнить имя каждого, хотя сами рассказы довольно быстро слились.

Вскоре учительница раздала нам пропуска — толстые увесистые карточки с фотографиями в бело-сине-красных рамках.

Пока я вчитывался в свой, она успела всех отпустить. Класс наполнился стуком пеналов и треском молний. Мы с Марком и Ирой вышли вместе и направились за учебниками.

Четырнадцать учебников едва поместились в рюкзак. Я надел его и сразу понял, что выгляжу нелепо: тяжесть тянула назад, а я изо всех сил старался не упасть.

— Тебе помочь? — спросил Марк.

— Не, спасибо, Марк! Меня братики внизу ждут, помогут, — ответил я.

Марк взял рюкзак Иры, и мы вышли на улицу.

Я не ожидал увидеть всех наших ребят. Они стояли парами в аккуратной колонне рядом с воспитателем.

— Ни фига, — пробурчал Марк. — Тебя всегда так будут встречать?

Я рассмеялся так сильно, что заболел живот. Сначала согнулся, а когда попытался выпрямиться, рюкзак потянул назад. Я взмахнул руками, завалился на спину и продолжил смеяться уже лёжа.

Ира тоже засмеялась и протянула мне руку. Я успел ухватиться за неё, когда к нам подбежали Васька с Никитой.

— Давай сюда, — смеясь, сказал Васька и снял с меня рюкзак.

— О, привет! — Никита посмотрел на Марка и Иру. — Я Никита, брат Тёмы.

— Ребята, полчаса осталось! Нужно бежать! — крикнул воспитатель.

Мы наскоро попрощались и побежали догонять уже отходивших братишек.

Воспитатель попросил нас быть собранными и не отставать. Мы выстроились парами и пошли за ним. Почти все молчали. Кроме меня.

Мне всё ещё не верилось, что сегодня удастся поставить точку.

— А как они нас будут вызывать? — спросил я.

— Откуда я знаю? — усмехнулся Волк. — Там объяснят, Тём.

— А что нужно будет говорить?

— Что спросят.

— А что нас спросят?

— Артём! — Воспитатель остановился и прикрикнул: — Я в жизни не был в судах! Без понятия, как там всё устроено. Ради бога, оставь свои вопросы Алевтине — она уже там.

Он развернулся и, покачивая головой, пошёл дальше.

Вопросы продолжали вылетать изо рта быстрее, чем я успевал их обдумать. Братики начали посмеиваться, а вскоре принялись доставать воспитателя, задавая ему те же вопросы.

Вася не выдержал и рявкнул. Все сразу замолчали.

На меня это тоже подействовало: я перестал задавать вопросы. Они не то чтобы пропали — просто теперь я думал о маме и папе. О том, как сложилась бы моя судьба, если бы мама не заболела.

«Тём, это была ложь. Очнись».

На душе сразу стало противно. Не жалко и не грустно — именно противно.

Тётя Алевтина говорила, что «на этот раз они уже никогда не смогут ко мне подойти». Тогда я просто обрадовался. Сейчас мне хотелось понять, как именно это работает.

В здание мы входили через большой пищащий металлоискатель — строго по одному. Тётя Алевтина передавала охраннику наши паспорта, а потом забирала обратно. Мне здесь сразу понравилось: всё казалось безопасным и надёжным.

За проходной нас встретила огромная статуя женщины с повязкой на глазах и весами в руках. Я не сразу понял, что это Фемида, и невольно засмотрелся.

— Хватит глазеть, — сказал Вася и взял меня за руку.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице. Цокот каблуков тёти Алевтины эхом раздавался отовсюду и словно метроном отмерял что-то важное.

Грусть никуда не исчезла, но под ровный цокот внутри становилось спокойнее. Одно я знал точно: в зале буду говорить всё как было.

— Я её увижу? — тихо спросил я у Васи.

— Увидишь, к сожалению, — ответила тётя Алевтина. — Сейчас поднимемся, и я всё расскажу.

На втором этаже было ещё торжественнее: массивные двери с резными узорами, матовый пол под дерево и портреты российских императоров на стенах. В центре висел наш Пётр Первый.

Я остановился перед ним. Свет из широких окон ложился на лицо так, что оно казалось почти живым. Будто усы вот-вот пошевелятся.

Воздуха вдруг стало не хватать.

— Значит, сейчас будет так, — начала тётя Алевтина. — Мы попросим суд ограничиться вашими письменными объяснениями и не вызывать вас в зал. Но судья может решить, что кому-нибудь из вас всё-таки нужно задать вопросы.

Мы переглянулись и кивнули.

— Мы готовы, — сказал я.

— Хорошо. Теперь о поведении внутри. Обращаться к судье нужно словами: «Уважаемый суд». Никаких других обращений использовать нельзя. Понятно?

Все снова закивали.

— Когда вас о чём-нибудь спросят, отвечайте прямо и не торопитесь. Если вопрос будет непонятен, так и скажите.

Двери за нашими спинами распахнулись. Из зала вышел мужчина в форме, похожей на военную, и пригласил тётю Алевтину с Волком пройти внутрь.

Перед уходом взрослые велели нам сесть у стены и не шуметь.

Сперва мы сидели очень тихо. Но потом кто-то испортил воздух. В тишине раздалось короткое фырканье — и начался неудержимый смех.

Вася шипел на нас, но смех возвращался. В конце концов засмеялся и он сам.

Дверь приоткрылась. Из-за неё показался мужчина в форме и приложил палец к губам.

Никита стянул толстовку и принялся смеяться в неё. Это никому не помогло: смех у него был ужасно заразительный.

Потом мы перешли на шёпот. Прошло больше получаса, и нам стало казаться, что в зал никого из нас так и не вызовут.

Но дверь открылась.

Мужчина в форме назвал мои имя и фамилию и пригласил пройти в зал судебного заседания.

Смеяться сразу расхотелось.

Я вошёл в зал. За спиной хлопнула дверь, и женщина рядом с судьёй громко объявила моё имя. Я вздрогнул.

За столом из тёмного дерева сидела женщина в чёрной мантии, с длинными чёрными волосами. Она посмотрела на меня, чуть наклонив голову.

Потом я заметил маму.

Она сидела за дальним столом и смотрела прямо на меня. Воздуха сразу перестало хватать, а ноги забыли, зачем я вообще пришёл.

Судья перевела взгляд с меня на маму.

— На время допроса несовершеннолетнего подсудимая будет удалена из зала, — сказала она.

Мама попыталась возразить, но судья её остановила. Мужчина в форме открыл дверь и проводил её к выходу.

Я следил за мамой, пока дверь не закрылась. Только тогда получилось нормально вдохнуть.

— Артём, ты боишься? — спросила судья.

В горле стоял ком. Я кивнул.

Судья показала на деревянный стул, обитый тканью, похожей на изумрудный бархат. Рядом с ним уже сидела женщина, которую представили как психолога.

— Проходи и садись, — сказала судья. — Если тебе понадобится остановиться или отдохнуть, просто скажи. Хорошо?

Пока я шёл к стулу, становилось немного спокойнее. Я сел, а секретарь придвинула ко мне микрофон.

Сначала меня попросили назвать полное имя и дату рождения. Потом объяснили, что нужно говорить только правду.

— Можешь смотреть на меня, если так будет легче.

— Хорошо, — ответил я с облегчением.

— Артём, твоя мама когда-нибудь заботилась о тебе? Отвечай так, как сам думаешь.

— Мама… Нет, я её очень боюсь. — По телу пробежала дрожь. — Она постоянно обманывает. А заботы я… я не помню.

— Вы когда-нибудь жили вместе?

— Да, до пяти лет. Но я почти ничего не помню из того времени.

— А потом?

— Потом…

Я старался держаться спокойно. Мне не хотелось создавать ложное впечатление, будто всё было серьёзнее, чем на самом деле. Но тело решило всё само.

При этом я чувствовал, что остаюсь здесь. Меня никуда не уносило.

«Сейчас смолчишь — потом опять будешь мучиться».

«Говори!»

— Потом она приезжала в больницу. — Я вытер глаза рукавом. — Но никогда не спасала меня от папы. Она знала, что он меня бьёт. Я просил забрать меня, но она всегда уходила. А когда мне было почти десять, я уже сам стал её прогонять. Мне было больно, что она каждый раз меня оставляет.

— Если понадобится перерыв, сразу скажи, — напомнила судья.

Я помотал головой. Останавливаться не хотелось.

— Она приходила к тебе после того, как ты оказался под опекой государства?

— Да. Преследовала меня, караулила в разных местах и шантажировала угрозами. Я постоянно боялся выходить. Просил помощи у воспитателей и наших охранников, но тогда она просто начала ждать меня там, где взрослых не было.

— Как долго это продолжалось?

— Всё время. Это вообще не прекращалось!

Судья посмотрела в лежавшие перед ней бумаги.

— Здесь указано, что о встрече с матерью в парке попросил ты сам. Это правда?

Я замер.

Если я сам её позвал — значит, всё, что я до этого сказал, было неправдой? Значит, я сижу здесь и вру уважаемому суду?

Психолог слегка подалась вперёд, но ничего не сказала.

«Не торопись».

Я сглотнул.

— Да. Я попросил.

— Почему, если так сильно её боялся?

— Я… — Пальцы сами вцепились в край стула. — Я не хотел быть с ней один.

Судья ждала.

— Там был дядя Ваня. Я его попросил. — Слова выходили не в том порядке, в каком думались. — Мне надо было ей сказать. Что я не буду с ней жить. Что не надо за мной ходить.

— Ты это сказал?

— Да.

— А после встречи что-нибудь изменилось?

— Нет. Она всё равно продолжила приходить.

Судья кивнула и сделала запись.

Я разжал пальцы. Ладони были влажными, и я вытер их о брюки.

После ещё нескольких вопросов мне разрешили вернуться в коридор. Маму при мне обратно в зал так и не позвали.

Братиков начали вызывать одного за другим. Наконец я остался совершенно один.

Я сидел и прокручивал всё, что наговорил. Получалось плохо: судья спрашивала прямо, а я мямлил, сбивался и вцепился в стул, как маленький. Всё, что хотел сказать, сказал не так.

Делать было нечего, поэтому я поднялся и пошёл вдоль портретов. Прошёл мимо Петра Первого, добрался до конца коридора и остановился перед Николаем II.

Так был ли он плохим царём или просто пытался не потерять себя?

— А я себя не потерял?

Я прижал ладонь к груди и попытался честно ответить.

В памяти возник сегодняшний день: Марк, слова Димы, Ирино «закрыть» и тишина после моего рассказа о детском доме. А потом — зелёный стул, микрофон и вопрос о встрече, которую я попросил устроить сам.

И вдруг я понял, о чём тогда просил на самом деле.

Не просто о встрече с мамой. Я попросил дать мне сказать ей «нет» там, где меня смогут защитить.

Мне помогли, но говорить всё равно пришлось самому. Я попросил дядю Ваню быть рядом, попросил устроить встречу и сам сказал маме «нет». А то, что она не услышала, — это уже не про меня.

— Нет, — тихо сказал я. — Не потерял.

Внутри будто кто-то зажёг огонь и согрел меня. Я выпрямил спину и поднял голову.

«Теперь я тебе не так уж и нужен. Больше никаких мокрых носов, умоляю».

Я услышал это так отчётливо, будто кто-то стоял за спиной.

Но, обернувшись, увидел только свою тень.

Я не сдержал улыбки. Когда дверь распахнулась и в коридор вышел воспитатель, я всё ещё улыбался.