Дядя Миша завёл меня в кабинет доктора и ушёл. Я подошёл к столу и взял ручку.
Дядя Ваня посмотрел на меня и молча протянул лист.
Я писал, вдавливая ручку в бумагу:
Меня трясёт, но понимаю:
Умом тебя не разгадаю.
Вчера молила и любила,
А нынче — ложью отплатила.
Пусть Бог тебя всегда хранит
От ран души и от обид.
А грусть останется со мной,
Ведь не узнать тебя иной.
Уйти скорей отсюда я хочу,
За всё былое я сполна плачу.
И не смотри, что бос и гол, —
Ведь как-то я сюда добрёл!
Я дышал так часто, что голова начала кружиться. Протянул листок дяде Ване, лёг на кушетку и закрыл лицо рукой.
Я проплакался и заметил, что доктор до сих пор ничего не сказал. Из окна доносился шелест и далёкое гудение машин. Я выдохнул, но повернуться к дяде Ване не решился.
«Что я там вообще написал?»
«Вроде только хорошее…»
— Дядя Ваня, — не выдержал я, — почему взрослые могут извиняться, говорить так, что им хочется верить? — Я ударил ладонью по кушетке. — А потом приходят и показывают, какие они на самом деле!
— Ты злишься, но всё равно желаешь ей добра, — сказал доктор. — Никогда не задумывался, почему?
— Я правда желаю ей жить. — Я вытолкнул слова вместе с выдохом. — Жить! Создать семью, найти хорошего мужа, родить детей, которые будут её любить. Но она чужая, дядя Ваня! Я вообще не могу её понять!
Я упёрся спиной в стену и поджал ноги. Доктор продолжал что-то записывать в блокнот и даже не смотрел на меня.
— Не знаю… На кладбище я её не боялся. Ничего не понимаю!
Я спрятал голову между коленями.
— А сейчас боишься? — спросил доктор.
— Нет. Мне ужасно стыдно. Будто это я стёкла разбил.
— Почему?
— Мы с ребятами шли гулять, а потом Никита увидел маму пьяной, и нас увели через запасный выход. Все видели, какая у меня мама!
Дядя Ваня наконец поднял на меня взгляд.
— Тёма, они видели её поступок, не твой. Ты не отвечаешь за то, что она сделала. И её поведение ничего не говорит о том, какой ты.
— Но она же моя мама.
— Да. Поэтому тебе и больно. Но быть её сыном не означает разделять её вину или стыдиться вместо неё.
Я задумался. На кладбище я будто забыл, что она всё равно оставила меня с папой. Наверное, поэтому и простить её мог.
— Если бы мама была хорошей… — Я поднял голову. — Она ведь забрала бы меня от папы, да? Не оставила бы там?
Дядя Ваня ничего не ответил. Только отложил ручку.
— Почему? — Я посмотрел на него. — Почему на кладбище я об этом забыл? Она всё так рассказала, всё объяснила… Мне показалось, что она просто совершила ошибку и убежала. Но она ведь знала, как папа со мной обращается. Знала и не помогла!
— Короче, хватит, — сказал я.
Я вытянул ноги и ударил ладонями по коленям. Мне надоело искать ей оправдания. Зачем заставлять котёнка рычать по-львиному?
— Она мне не мама, — сказал я. — Никогда ею не была и не станет. Зачем тогда я хотел узнать о ней больше? Зачем позволил себя обнять, поверил её словам и попытался простить?
— Тебе это было нужно, разве нет?
— Не знаю. — Я усмехнулся. — Сейчас нас вообще ничего не объединяет. Знаете, она показывала мне старые рисунки. На них я всегда рисовал её чёрной краской. Мама сказала, что я выбирал её, хотя были все цвета.
— Не понял, а чего не показал? — Дядя Ваня откинулся и развёл руками.
— Да меня тогда воспитатель забрал, — ответил я. — Все рисунки у неё остались.
— Понятно, жаль. Так, а какие сейчас чувства?
— Сейчас? — Я положил ладонь на грудь и задумался. — Мне стыдно ставить знак равенства между словами «мама» и «сын». Я не хочу такую маму. Но главное — она чужая. Я прям чувствую вот здесь, она не моя.
Я задумался о том, зачем мне она вообще нужна. Я хотел узнать больше о своей истории, но не ожидал, что её рассказ может оказаться ложью. В её голосе тогда не было фальши, значит она верит в то, что говорит.
— А человек может поверить в придуманную историю? Будто это было с ним на самом деле?
— Конечно, может, — сказал доктор. — Во что ты поверил?
— Не я. Мама, она мне рассказала такую историю, что она прям вся такая хорошая. Что даже билась за меня в опеке.
— Если она говорила именно об этом времени, документы показывают другое. — Он раскрыл папку. — Вот, иди сюда, посмотри.
В документах было написано, что опека разыскивала маму и обращалась в полицию. В первый раз она написала бумагу, что живёт в Северодвинске и не сможет приехать в Архангельск. Во второй раз она написала, что потеряла родственные связи со мной и не собирается подавать на восстановление ограниченных прав. И это было, когда мне исполнилось одиннадцать лет.
— Опека хотела меня отдать маме. — Я кивнул. — Слушайте, я помню: когда мне было десять, меня куда-то к ней привезли, а я закричал, что мне страшно и я не хочу с ней жить.
— Вот, — сказал дядя Ваня и ткнул в листок.
Там было мамино согласие на передачу меня под попечение государства. Мне стало так хорошо оттого, что я это увидел. Значит, мама хотя бы не стала меня удерживать. Разрешила забрать оттуда.
«Хоть один хороший поступок ради меня».
«Вот потому-то она и чужая».
«Какого чёрта я вообще о ней переживал?»
Я засмеялся, но сразу прикрыл рот ладонью. Смеяться над документами, в которых когда-то решилась моя судьба, показалось неуместным.
— Извините. Просто теперь я всё понял… Вообще всё, блин! Это как… Короче, как озарение! — Я указал на папку. — Когда я был рядом, я ей на фиг не был нужен. А когда понадобился — она стала меня преследовать и врать! Блин…
— Не извиняйся, — сказал доктор, не отводя от меня взгляда.
Мама бросила меня, я был ей не нужен, а потом сам бегал за объяснениями и мучился.
«Блин, надеюсь, она никогда не сможет меня забрать».
— Я с этой женщиной вообще ничего не хочу иметь общего! — Я всё ещё показывал на папку. — Вот окажется рядом — клянусь, я ей в лицо плюну! Честно, так и сделаю!
«Угу. Сделаешь. Как бы не так».
Я отчаянно пытался убедить себя, что способен на такую низость. Но уже чувствовал, что не сделаю этого. Только признаваться дяде Ване почему-то не хотелось.
Дядя Ваня снял трубку стоявшего на столе телефона и набрал короткий номер — так у нас звонили из одного кабинета в другой.
Я смотрел на него, склонив голову. Было непривычно, что он вдруг решил кому-то позвонить, не сказав мне ни слова.
— Арина, вызови, пожалуйста, полицию, — сухо произнёс он.
Я раскрыл рот от удивления. Я быстро закивал. Хотелось, чтобы теперь маме действительно запретили приближаться ко мне.
Но тут меня кольнуло сомнение. Сегодня мама меня не трогала, ничего не требовала и даже не разговаривала со мной. Может, разбитые окна вообще не считались нарушением запрета на общение?
Дядя Ваня взял меня за руку и повёл к выходу.
— Чё это? — Я растерянно посмотрел на него.
— Оказывается, полицию уже вызвали из-за разбитых окон, — ответил он и открыл дверь.
Мы вернулись в кабинет директора. Дяде Ване пришлось придержать меня за плечо: я увидел всё того же полицейского, который ещё полтора часа назад сидел точно так же и играл в телефоне.
В кабинете всё изменилось. Появилась Алевтина, наш юрист. Она всегда ходила в очень гладком пиджаке и таких же брюках. Мне она нравилась: знала всех по именам и любила раздавать конфеты.
Рядом стоял ещё один полицейский, с фуражкой в руке.
— Артёмка! — Новый полицейский развёл руками. — Давай знакомиться? Меня зовут Сергей Андреевич, я инспектор по делам несовершеннолетних. Но можешь звать меня дядей Серёжей.
Он надел фуражку, тут же снял её и так смешно поклонился, что я не смог сдержать смеха. Потом подошёл и протянул руку.
«Вот! Я же говорил, что люди хорошие!»
«Этот весёлый, а тот злюка».
— Здравствуйте. — Я пожал его руку, слегка смутившись.
— Арина, вчера произошла встреча матери с Артёмом, — сказал дядя Ваня.
— Да, знаю. — Директриса вздохнула. — Он уже рассказал.
— Какая встреча? Почему этого нет в объяснении? — Дядя Серёжа повернулся к другому полицейскому.
— А зачем мне было это записывать? — спросил тот.
— Затем, что действует решение суда, ограничивающее её контакты с ребёнком, — усмехнулась женщина из опеки.
— Так, давайте спокойно восстановим события. — Дядя Серёжа присел на корточки напротив меня. — Я сейчас расскажу, как всё понял. Если где-нибудь ошибусь, ты поможешь мне не стать врунишкой. Хорошо?
Я кивнул. Мне почти захотелось его обнять.
— Вчера ты случайно встретился с мамой. Сам этой встречи не искал, не просил и заранее о ней не знал. Верно?
— Ну… не искал, не просил и не знал. В целом да. Но это правда была случайность! — Мне хотелось помочь ему понять. — Я пришёл к могиле папы. Не знаю, зачем… А она сидела там, в темноте. Я не видел её лица, поэтому разговаривать было не так страшно. Она сказала, что боролась за меня, пыталась вернуть, а ей не позволяли.
— Кто не позволял? — Женщина из опеки подняла брови.
— Ну… вы. — Я опустил голову. — Короче, она много чего рассказала. Получалось, что она во всём хорошая, а весь мир плохой. Потом я попросил её меня обнять.
Я посмотрел на дядю Ваню. Он кивнул, предлагая продолжать.
Алевтина сидела рядом с женщиной из опеки и записывала разговор.
— Она обняла, а мне стало очень страшно. — Я обхватил себя руками и вздрогнул. — Всё тело кричало: «Опасность!» Потом я убежал и у детдома встретил дядю Ваню.
— Всё верно, — подтвердил доктор. — Было около десяти вечера. Я как раз выходил.
— Она о чём-нибудь тебя просила? — спросила Арина.
— Да. Хотела, чтобы мы жили вместе. Спросила, какие у неё шансы. — Я принялся теребить штанину. — Я честно сказал, что рядом с ней у меня сильно стучит сердце, дрожат руки и становится страшно. Поэтому ответил: «Никаких мам. Никогда».
— Это слабо похоже на преследование, — сказал полицейский, до этого молчавший.
— Зато очень похоже на нарушение установленного судом порядка общения, Кирилл, — резко ответил дядя Серёжа. — Передай заявление представителю опеки. Сообщение зарегистрируем и приобщим к материалам проверки.
Тот тяжело вздохнул, посмотрел на меня и покачал головой, будто это я совершил что-то невероятно плохое.
— Чего вы так смотрите? — спросил я. — Я не считаю её мамой. Она давила на меня, пугала угрозами, требовала простить её и согласиться жить с ней. Пугала братиков, когда они отказывались передавать мне её подарки. Я сам просил её не приходить и не мучить меня, но ей всё равно!
Я выпалил всё на одном дыхании.
— Вообще, позвольте и мне кое-что добавить, — начал дядя Ваня.
— Простите, а вы кем будете? — спросил дядя Серёжа.
— Психотерапевт. Работаю с Артёмом уже пятый год, — ответил он. — Иногда детям действительно нужно помочь прожить тяжёлые события прошлого. Иногда мы можем осторожно готовить их к восстановлению отношений с родственниками. Но в случае с матерью Артёма даже встречи в полностью контролируемой обстановке не помогают ему справиться с прошлым. Напротив, состояние ухудшается. В том, что он сейчас рассказал, я вижу главное: происходит ретравматизация.
— А простым языком? — спросил Кирилл.
— Каждая новая встреча заставляет его переживать старую травму заново, — коротко объяснил доктор. — Я уже говорил об этом на заседании суда и сейчас могу только подтвердить: ситуация не улучшилась. Вчера Артём принял способность терпеть страх за доказательство собственной силы и заставил себя продолжать контакт, хотя всё его тело кричало об опасности.
— Ну ты даёшь. Любишь геройствовать, да? — Дядя Серёжа улыбнулся и подмигнул мне.
Мне сразу стало легче. Я уже успел решить, что совершил ужасно плохой поступок. Но ведь в нём и правда была сила — просто такая, которая причиняла мне вред. Я улыбнулся и кивнул.
— Ладненько, предлагаю Артёмку отпустить, — сказал дядя Серёжа. — Всё необходимое он нам уже рассказал. А мы сейчас зафиксируем сведения и обсудим оставшиеся взрослые вопросы. Все согласны?
В кабинете ненадолго повисла тишина.
Дядя Ваня присел рядом и тихо объяснил, что взрослым нужно ещё немного поговорить, а я могу идти к ребятам.
Меня это полностью устраивало. В их обсуждении я всё равно почти ничего не понимал.
Я попрощался и побежал в зал.
Читать оказалось проще, чем думать. Остаток дня я просидел в зале с последней книгой из списка, заданного нам на лето. Теперь меня за это никто не похвалит и оценки уже не поставит. В лицее нового списка пока не дали.
Вечером Никита утащил меня на ужин, о котором я напрочь забыл. За столом ребята рассказывали, каким ужасным оказался финал мультика, а потом заговорили о маме.
— Ты здесь точно ни при чём, Тёмыч! — сказал Саша.
— Угу, — подтвердил Вадик. — Ты — это не она.
— Кстати, я тебе раньше не рассказывал, но она и мне угрожала, — добавил Саша.
— И тебе? — усмехнулся Вася.
— В смысле? — Я удивился. — Мне казалось, она только Никите угрожала.
— Ага, щас! Короче, притащила какую-то баночку с лекарствами и сказала давать их тебе. Типа витаминки. — Саша поморщился. — Я отказался, а она схватила меня за воротник и всё равно сунула банку в руки. Ну я и разбил её об асфальт. Вообще чокнутая, блин.
— А мне она пять тысяч обещала, если я буду советовать тебе простить её и согласиться с ней жить, — тихо признался Вадик.
Он вздохнул, опустил голову и добавил:
— Если честно, я деньги взял и потратил. Но тебе ничего такого не говорил, Тём. Прости, пожалуйста.
— Деньги взял — твоё дело. — Я отмахнулся. — Мне ты ничего не говорил. Наверное, согласиться было проще, чем пытаться от неё отделаться.
Саша подавился какао, брызнул на стол и уставился на нас.
— Факт! Она так просто не отстаёт. Меня у школы караулила, а потом шла за мной до самого дэдика. — Он вытер лицо салфеткой.
Но почти сразу я вспомнил дядю Серёжу.
Я поднялся и остановился возле стола. Ребята вопросительно смотрели на меня.
— Слушайте, помогите мне, пожалуйста. — Я выдохнул и всмотрелся в лица братиков. — Понимаете, вчера я попросил её меня обнять. Мне от этих объятий стало очень плохо и страшно.
Ребята удивлённо переглянулись. Кто-то неразборчиво прошептал что-то соседу, остальные молча ждали.
— Сегодня я поговорил с дядей Ваней и понял, что она мне чужая. Она оставила меня с папой, который жестоко со мной обращался. — В горле будто застрял ком. — Я больше не хочу с ней общаться. Помогите мне, ладно? Давайте расскажем Волку всё, что она делала. А если она снова появится, я сразу скажу вам или взрослым. Не стану оставаться с ней один и ничего скрывать. Честно. Мне это больше не нужно.
Я вытер глаза рукавом. Внутри всё дрожало: я по-прежнему не был уверен, что имею право просить ребят о таком.
— А кто пойдёт? — спросил Саша и поднялся со стула.
Я удивлённо замер, когда вслед за ним встали все.
«Слёзы гордости. Вот что тётя Арина имела в виду».
«Это и правда приятно».
Васька взял меня за руку, и мы все вместе пошли в комнату воспитателя.
Мы всей толпой вошли в комнату Волка. Он сидел за столом. В очках, с ручкой в руке, а рядом с документами лежал калькулятор.
Воспитатель снял очки и повернулся к нам.
— Только не заявляйте о революции и не требуйте килограмм мармелада, — растерянно произнёс он.
— Мы хотим помочь Тёме и рассказать вам всю правду, — сказал Вася.
Братик подвёл меня к дивану и сел рядом. Следующие полчаса я слушал, как ребята по очереди рассказывали о встречах с моей мамой.
Оказалось, она успела добраться почти до каждого. Некоторые обманывали её: брали предложенные деньги, но ничего не делали. Игорь и Васька честно признались, что однажды попытались напугать её в ответ, потому что больше не знали, как отделаться.
Чем дольше я слушал, тем яснее становилась её схема. Она предлагала братикам деньги и подарки, чтобы те рассказывали мне о ней хорошее, передавали её вещи и уговаривали меня согласиться на встречу.
— Мальчишки, — начал воспитатель, — а чего вы всё это время молчали?
— Так он нас избегал! — выпалил Саша. — Откуда мне было знать, что он завтра её не полюбит? А тут я со своими жалобами.
— Угу, — подтвердил Вадик. — Проще было делать вид, что согласен ей помогать, и всё. Только бесило, что она постоянно назначала встречи. Вот как сегодня.
Он открыл переписку на телефоне и протянул его воспитателю. Волк медленно листал сообщения, пока вдруг не остановился.
— Какие ещё таблетки? — Он поднял голову на Вадика. — Ты что-нибудь давал Тёме?
— Не-а. Я чё, чокнутый, что ли? Они у меня в комнате лежат.
— Погоди, — сказал я. — Но Саша же разбил банку.
— Она и мне отдельно принесла упаковку, — признался Вадик. — Я сделал вид, что согласен, чтобы она отстала. Забрал и спрятал, а тебе ничего не давал.
— И ты всё это время молчал? — Воспитатель резко выпрямился.
— Я не знал, что с ними делать. И боялся, что вы узнаете про деньги.
Воспитатель мгновенно отложил телефон.
— Никому к ним не подходить. Понятно?
Он снял трубку и набрал короткий номер.
— Алексеевна, зайди к нам, пожалуйста. Срочно. Да, опять Клён… Тут выяснилось, что его мать передала Вадику неизвестные таблетки и просила дать их Тёме. Ваню тоже позови, пожалуйста.
Он положил трубку и внимательно осмотрел всех нас.
— Кто-нибудь эти таблетки трогал или принимал?
Ребята один за другим замотали головами.
Я ужасно не хотел узнавать, что именно она пыталась мне передать.
Когда пришла Арина Алексеевна, мне стало стыдно. Дядя Ваня тем временем ушёл с Вадиком за лекарствами. Остальные братики расселись на ковре возле телевизора и старались не шуметь.
Директриса ходила взад-вперёд, прижав пальцы к подбородку. Когда дверь открылась, все одновременно повернули головы.
В комнату вошли Вадик и доктор.
— У нас серьёзная проблема, — сказал дядя Ваня.
Он сжал скулы и сжал губы.
— Упаковка вскрыта, и содержимое не сходится с указанным количеством. Это рецептурный препарат. Сейчас мне нужно знать только одно: кто-нибудь его принимал?
Он медленно обвёл нас взглядом, останавливаясь на каждом.
— Пожалуйста, скажите правду. Ругать никого не будут. Это нужно, чтобы вовремя помочь.
Братики заметно напряглись. Кто-то опустил голову, кто-то принялся теребить край футболки. Наконец Вадик тяжело выдохнул:
— Тёмина мама сказала, что это лекарство помогает, когда сильно переживаешь. Тёме я ничего не давал. Никому не давал… Но однажды сам поверил ей. Потом мне стало плохо, и я почти весь день проспал.
— Идиот, — выдохнул Саша. — Ты совсем…
— Саша, прекрати, — резко остановил его доктор. — Вадик поступил опасно, но сейчас он сказал правду. Это главное.
Дядя Ваня повернулся к директрисе:
— Ему нужен медицинский осмотр. Сейчас. А упаковку до приезда полиции больше никто не трогает.
Арина Алексеевна сразу подошла к телефону.
Я сидел, широко раскрыв глаза. Меня спасло только то, что Вадик не сделал того, о чём его просила мама.
Но теперь страшно было уже за него.
— Ладно, раз это действительно опасно… — начал Саша. — У меня тоже осталось. Не та банка, которую я разбил. Она потом принесла ещё одну. Но эту я даже не открывал, не то что этот болван.
— Вы издеваетесь? — спросила Арина Алексеевна, всё ещё сжимая телефонную трубку.
Дядя Миша выглядел подавленным: плечи опустились, взгляд всё время уходил в пол.
— Саша, сам ничего не трогай, — сказал доктор. — Просто покажи взрослому, где она лежит.
Волк поднялся и вышел вместе с ним.
Директриса опустилась в освобождённое воспитателем кресло и прикрыла лицо ладонью.
Через несколько минут они вернулись. В руках у Волка была ещё одна закрытая упаковка.
— Похожа на ту же самую, но её должна осмотреть полиция, — сказал дядя Ваня. — Больше никто ничего не трогает.
— Я не знаю, зачем вообще её оставил, — признался Саша и опустил голову.
— Сейчас важнее другое, — ответил доктор. — Мать Артёма передала неизвестные лекарства уже нескольким детям. Мне нужно, чтобы каждый, кому она давала таблетки, деньги, еду или любые другие вещи, сказал об этом прямо сейчас. Даже если вы ничего с ними не сделали.
Он оглядел ребят.
— Я не собираюсь вас обвинять. Но неизвестные лекарства нельзя хранить там, где их может найти кто-нибудь из младших. Вы понимаете, почему это опасно?
Все закивали, несколько человек ответили вслух.
Арина Алексеевна уже вызвала медицинскую помощь и теперь разговаривала с полицией. Обе упаковки лежали отдельно, и никто к ним больше не прикасался.
Я никак не мог понять, чего во мне больше: тревожного любопытства или ожидания, что сейчас поднимется ещё кто-нибудь и расскажет новую тайну.
В итоге почти каждый о чём-нибудь рассказал. Кому-то мама давала деньги, кому-то — сладости, которые ребята успели съесть. Лёве она передала какие-то вещи, но он сразу отнёс их Игорю. Тот убрал всё в хозяйственный блок и ничего себе не оставил.
Когда-то я переживал, что мама хочет исправиться, но не может. Это чувство глодало меня, словно на мне висел долг, который можно погасить только прощением.
Я сидел, вжавшись в спинку дивана, будто она могла стать щитом, и думал.
Мама попыталась добраться почти до каждого из братиков. Предлагала деньги, но никто не сделал того, о чём она просила. И всё-таки оставалась грусть оттого, что моя мама могла быть настолько опасной.
Вадик всё время сидел, сжавшись, и грыз ногти. А Саша заметно приободрился.
— А я хотя бы упаковку не открыл, — уже в третий раз напомнил он. — Значит, оказался умнее.
Мне хотелось смеяться над его бравадой. Кажется, он так и не понял главного: мы вообще не должны были хранить у себя неизвестные лекарства. Не то что открывать их.
Пока мы ждали врачей, дядя Ваня устроил что-то вроде игры. Предложил придумать, как понять, что подарок или просьба взрослого могут быть небезопасными. Ребята говорили о неизвестной еде, лекарствах и вещах, которые просят спрятать от воспитателей. Кажется, всем надоело тревожно молчать, поэтому мнений оказалось неожиданно много.
Вскоре приехала скорая помощь. Вадика увезли на обследование, а дядя Ваня отправился вместе с ним.
Мы остались с директрисой и воспитателем. Арина Алексеевна разрешила включить приставку и играть по очереди.
Я устроился на диване между братиками и стал ждать, когда мне передадут джойстик.