Вылетев из коридора, я врезался в Ваську. Он успел подхватить меня под мышки и закружил и мы оба грохнулись на пол. Братики из нашей группы засмеялись. Никита подбежал помочь мне подняться, но старший всё ещё крепко меня держал.

— Пошли гулять, — предложил Васька.

— Я с вами, — сказал Никита.

Через десять минут мы стояли во дворе и ждали остальных.

Когда я только поступил в детский дом, у меня появился друг. Он прятал меня, когда из-за слёз становилось трудно дышать. Со временем мне всё реже приходилось искать у него укрытия, но благодарность осталась.

Поэтому, увидев его сейчас, я сразу побежал к детской площадке.

Листья весело зашуршали на ветру. Я обнял дерево за ствол и прошептал:

— Спасибо.

Моим другом был красный клён. Тогда, четыре года назад, он слушал меня, укрывал в своей листве и позволял забираться на ветви.

— Ты единственный, кто любит это дерево, — буркнул Васька.

— Неправда, — сказал я. — Оно мне очень помогало, понимаешь…

— Понимаю, наверное. Или нет. — Он усмехнулся. — Пошли уже.

Никита, ушедший за остальными братиками, теперь бежал нам навстречу. Испуганный, напряжённый. Васька остановился и взял меня за руку.

— Уводи Артёма! — крикнул Никита. — Через другой выход, Вась!

Васька потянул меня к заднему крыльцу. Ничего не объяснил, только крепче сжал руку.

— Чё за бред? — Я нервно засмеялся.

— Мать твоя что-то вытворила, — процедил Вася. — Мы уже давно тебя вот так уводим. Иначе вся прогулка…

— Зачем? — перебил я.

— Блин, ты же уходишь в себя. — Старший водил взглядом по асфальту. — Переживаешь так, что потом тебя целый час просто нет.

— Я больше не боюсь мамы. — Я усмехнулся и попытался выдернуть руку.

— Даже если она пьяная лежит и несёт какую-то чушь? — Васька наконец посмотрел на меня.

— Не понял… Мама?

— Да. Она там лежит бухая и поёт какую-то хрень про «сыночка». Ухватилась за меня, сказала, что я Артём и что забирает домой. — Саша засмеялся у меня за спиной и положил руку мне на плечо.

Никита молча подошёл к нам.

— Забей. Она тебе никто, не нужно её стесняться, — Саша сжал моё плечо.

«Не нужно её стесняться».

«Я не стесняюсь. Мне стыдно».

— Вы прям точно уверены?

— Тём, здесь никто и никогда не спутает твою маму с кем-то другим, — тихо сказал Вадик. Он всё это время шёл рядом и молчал. — Да, это точно тётя Люба. Давайте уйдём, пожалуйста.

Васька тащил меня за руку, когда я вдруг засмеялся. В голове снова появилась мысль: они ведь тоже за меня решали. Но мне хотелось обнять каждого из них.

«И чем они лучше?»

«Ведь Волк тоже за тебя решал».

«Ты злился на него несколько месяцев».

«Васька сказал. Просто взял и сказал».

Я кивнул и посмотрел на старшего.

«Мама, оказывается, может быть как папа».

«Вот почему было страшно».

«Я уже тогда это знал?»

Зимний холод ударил в лицо, кожу закололо будто иголками. Меня затянуло воспоминание: она сидит на хрустящем снегу, под красными глазами замёрзли слёзы. Говорит, выпуская пар, что я должен простить, иначе она сделает страшное с собой.

Но на этот раз воспоминание не вытеснило реальность. Я одновременно видел прошлое и понимал, что сейчас иду за старшим, держась за его руку.

— Вась, мне странно, — сказал я. — Я вижу мультик, но ведь я здесь, да?

Никита обогнал нас и встал передо мной, вглядываясь в глаза. Лицо испуганное.

Холод всё ещё держался на коже, в носу жгло от морозного воздуха. Пахло хвоей, а за спиной будто шумело шоссе. Я протянул ладонь в солнечный свет. Солнце согрело пальцы, но холод не исчез.

— Не понял, — сказал Никита. — Мультик без отключки?

— Ага. — Я выдохнул. — Без отключки!

Вася смотрел на меня как на чумного, хватал за плечи.

— Апгрейд операционки, — засмеялся Саша. — Классно же!

— Ты серьёзно? Чувствуешь, что я тебя касаюсь? Точно? — сбивчиво спрашивал Вася.

— Да точно! — Я усмехнулся.

— Так, у меня ещё четыре тысячи! — Никита запрыгал. — Вась, давай, может, все сходим в кино?

— Береги деньги. Нас туда и бесплатно могут пустить, — ответил старший. — Сперва спросим. Если не получится, лучше в парке погуляем.

— Да ладно, — ответил Никита. — Папа ещё даст, стоит ему написать.

— Только ты никогда не пишешь, — усмехнулся Саша. — Ты ничуть не лучше Тёмы: тоже бегаешь от нас.

— Ничего я не бегал! Вы сами меня избегали из-за этого козла. — Никита стукнул по калитке и вышел с территории детского дома.

— Не знаю… У тебя хотя бы жив он, — еле слышно сказал Вадик. — Ты-то здесь ни при чём.

Никита его не услышал. А я вдруг понял, что все эти годы считал наоборот.

— Никит, не у всех есть папы, — сказал я, — больно видеть, как твой папа приезжает к тебе. Просто пусть не подходит к детскому дому. Встречайтесь вон у магазина, например.

— Да, — признался Саша. — Я тоже бесился. Своего козла вспоминал, хотел, чтобы и меня так же обняли. А против тебя, братан, я вообще ничего не имею. Понял, да?

Саша обнял смущённого Никиту за шею, и они пошли вперёд. 

Мультик исчез вместе с холодом, хвойным запахом и шумом машин. Я и раньше это помнил. Просто не хотел верить.

«Получается, дядя Ваня был прав».

«Я просто терпел и мучил себя».

— Вообще-то я больше её не боюсь. — Я посмотрел на Ваську. — Так что уводить меня теперь необязательно. Ладно?

— Мне так спокойнее, — признался он. — Поэтому, если ты не против, мы пока будем уходить другим выходом. Хорошо?

— Хорошо. — Я усмехнулся.

Мы решили идти пешком. Разговор скакал с родителей на волонтёров, и я наконец сказал вслух, как ненавижу «выставку». Так мы называли день спонсоров, когда нужно фотографироваться со взрослыми и делать счастливое лицо.

Никита, как и многие ребята, говорил просто: «Зато мне подарят что-нибудь крутое». А я не мог. Не мог делать вид, будто счастлив. Не мог смотреть на самодовольных спонсоров, которым нужен не я, а фотография — подтверждение, что они молодцы.

— Ты красивый, вон какая мордашка, — усмехнулся Никита. — Вот и требуют, чтобы ты обязательно был.

— Не понимаю, чё тебе не нравится, — встрял Саша. — Ну потерпел немного, зато всем хорошо: и подарки, и новые шмотки. Ты видел, какие нам рюкзаки подогнали?

— Не люблю я такое внимание. — Я отмахнулся. — Вообще, дядя Ваня сказал, что ничего хорошего в том, чтобы терпеть, когда тебе плохо, нет. Это даже вредно.

На последних «выставках» они просили воспитателей привести именно меня. Но разве это было честно?

«А было бы честно, если бы из-за твоего отказа они не подарили рюкзаки к новому учебному году?»

«Только потому, что тебе неудобно».

«Бред же».

Но почему на фотографиях у меня улыбка, а глаза чужие — и никто этого не замечает?

«Просто нужно научиться быть как Никита».

«Радоваться, когда тебя щиплют за щёки».

И тут мне вспомнилась история последнего императора Российской империи. Мне он казался хорошим человеком. Но достаточно ли государству, чтобы у власти стоял просто хороший человек, если его положение требует сложных, а порой и тяжёлых решений?

Почему Николай II так беспечно отнёсся к судьбе своей династии и империи? Просто списать всё на недальновидность я не мог: рядом с ним были такие советники, как Витте и Столыпин. Да и разве его самого мало учили? Впрочем, если рядом умные советники, это ещё не значит, что правитель их послушает.

На этих странных рассуждениях я себя и поймал. Попытался понять, при чём здесь император, государство и вообще история. Я не царь, у меня нет империи.

«Принцип тот же. Иногда статус требует действовать не так, как хочется, а так, как принесёт больше пользы».

Меня передёрнуло. Где-то я это уже слышал.

Я посмотрел на братиков. Каждый был одет в новые вещи. На спине Никиты — новенький рюкзак.

«Похоже на сделку».

«Но сделкой это будет, только если можно отказаться».

Мы пришли к торговому центру и устроили маленький забег до кинотеатра. Сначала Саша заметно вырвался вперёд, но я всё-таки его обогнал. А потом меня обошли Вадик и Никита.

«Третье место».

«Кстати, за него даже медаль дают на Олимпийских играх!»

Пока Никита договаривался с кассиршей, мы сбились в кучку под большим экраном со списком ближайших сеансов. Самое приятное — днём здесь показывали в основном мультики, а взрослые страшилки начинались только вечером.

— На какой хочешь? — спросил Васька.

— Да какая разни… — Я заметил, что братик держит меня за руку. — Чё это мы?

— Привычка. — Он резко отпустил мою ладонь и покраснел.

Когда я только поступил в детский дом, Вася сам был совсем ребёнком. Но уже тогда, когда я плакал, он отгонял любопытных ребят. Приносил мне банан и молча ел рядом. Чем старше я становился, тем сильнее полагался на него.

Я не знал, каково это — когда отец любит, а не причиняет боль. Но Васька был для меня не просто старшим братом. В каких-то вещах он занял отцовское место, сам того не заметив.

Обычно я об этом не думал. Замечал только в такие моменты — когда он по привычке брал меня за руку.

После звонка в детский дом нас пустили в большой зал. Двое сотрудников кинотеатра показали, куда садиться, принесли попкорн и напомнили, что во время просмотра нужно вести себя тихо.

В мультике главный герой, потеряв все силы, продолжал бороться со злодеем. По залу то и дело прокатывались вздохи и писк маленьких детей. Мне всё это казалось слишком скучным, поэтому я достал телефон.

Ещё в начале сеанса телефон дёргался в кармане. Волк. Несколько сообщений и пропущенные — я видел, но не открывал.

Открыв шторку уведомлений, я прочитал:

«Артём, это чертовски важно. Немедленно вернись».

Я сразу представил пьяную маму и её старые песни: обязан простить, обязан вернуться.

«Вернуться».

«Она всегда требует именно вернуться».

«Будто это я бросил папу и её».

Пальцы слегка задрожали, и ладонь Васьки тут же легла мне на плечо.

— Что такое? — спросил он.

— Вот. — Я протянул ему телефон экраном вверх.

Вася взял телефон и вышел из зала. Чем сильнее я старался не думать, тем настойчивее воображение рисовало разные проделки мамы.

Мне даже пришло в голову, что дело в лицее. Сейчас скажут, что сироту всё-таки не станут брать.

Вот этому я бы даже не расстроился. Одни плюсы.

Не знаю, сколько времени я просидел в ожидании старшего, но в конце концов потерял терпение и вышел в коридор.

Васька сидел на полу и грыз ноготь. Мой телефон лежал рядом и слегка подрагивал каждый раз, когда братик дёргал ногой.

— Мне капец, да? — Я скатился по стене напротив него.

— Да, — выдохнул он. — Нам нужно вернуться. Или нет. Я не знаю, там воспитатель всё выясняет.

— Говори сразу, Вась, — тихо попросил я. — Мама? Лицей? Что случилось?

— Там… твоя мама разбила окна в детдоме, — ответил он.

Я засмеялся, будто услышал самую смешную шутку. Даже не сомневался, что она могла так поступить.

Вчера я обнял её и поверил добрым словам. Смотрел в одну точку и никак не мог соединить вчерашнюю маму с сегодняшней. Сколько масок может быть у одного взрослого?

«А под ними всегда одно и то же».

— Я не понимаю, Вась, — сказал я. — Она вообще понимает, что делает? Я столько раз говорил, что мы не будем вместе. Вчера тоже… Не понимаю.

— Ой, откуда ты можешь знать, чё там у неё в голове? — ответил он.

Телефон завибрировал, и мы уставились на то, как он медленно пополз по полу, пытаясь описать круг.

Васька схватил его.

— Алло?.. Понял. Сейчас пойдём.

Он завершил звонок и махнул мне:

— Пошли.

Подходя к детскому дому, я увидел у калитки полицейскую машину. Значит, будет с ними разговор.

— Не бойся, — сказал он. — Ты ни в чём не виноват. Нас там вообще не было.

— Я и не боюсь. Кажется, уже смирился.

В здании нас встретил дядя Миша. Он отправил Ваську к остальным, а меня повёл в административное крыло.

Стоило нам встретиться взглядами, как на его лице появилась улыбка.

— Не бойся, боец! — бодро сказал он. — Есть пара вопросов, но ты, главное, отвечай честно и прямо. И помни: тебя никто ни за что не накажет. Понятно?

— Так точно, товарищ… — Я осёкся и уставился на него. — А кто вы по званию?

— Генералиссимус!

— Так точно, товарищ генералище! — весело отрапортовал я.

Дядя Миша усмехнулся и открыл дверь в кабинет секретаря.

За столом сидели двое полицейских. Один быстро окинул нас взглядом и вернулся к игре на смартфоне. Второй потянулся к лежащей на столе фуражке.

— Наш? — коротко бросил он секретарю.

— Да, вы ждали именно этого воспитанника, — раздражённо ответил секретарь.

— Арина Алексеевна, можно? — Воспитатель открыл дверь и завёл меня внутрь.

За столом сидела директриса, напротив неё — женщина из опеки. Следом быстро вошёл полицейский, крепко сжимая чёрную кожаную папку.

— Бардак! Они шляются, а мы тут должны часами их ждать, — возмущался он.

— У нас не тюрьма, знаете ли. Дети могут ходить по своим делам, — сказала директриса.

Я сел на длинный диван у стены. Надо мной висела благодарность от МЧС в деревянной рамке. Воспитатель устроился рядом и, ткнув меня в бок, подмигнул.

— Тётя Арина, — начал я. — Я знаю, что мама что-то натворила, но не хочу о ней ничего говорить.

— Придётся, — усмехнулся полицейский. — Ещё как придётся.

Я тяжело выдохнул. Но я хотя бы попытался. Откинувшись на спинку дивана, скрестил руки и стал смотреть, как взрослые возятся с бумагами. Воспитатель вертел в руках смартфон и хмуро следил за полицейским.

— Так, я готов. — Полицейский раскрыл папку. — В своём объяснении ваша мать указала: «Сын сказал, что любит меня, хочет со мной видеться и жить». Кроме того, она утверждает, что у него отняли телефон, на который она копила полгода, и передали другому ребёнку.

Я попытался понять, мог ли сказать что-нибудь, что мама истолковала именно так. Решение не жить с ней далось мне тяжело, поэтому свои слова я помнил дословно: «Никаких мам. Никогда».

— У детей здесь ничего не отбирают, — сказала директриса. — Вы ведь это понимаете?

— Не отбирают. — Полицейский кивнул и сделал пометку в бумагах. — Артём, покажи свой телефон.

— Сейчас у меня старый. Тот я подарил другому мальчику, — твёрдо отчеканил я.

— А говорите, не отбирают. — Полицейский усмехнулся и покачал головой.

— Не поняла. У вас проблемы с русским языком? — спросила Арина Алексеевна. — Мальчик ясно сказал, что сам подарил свою вещь.

— Телефон дорогой. Несовершеннолетний не может просто взять и передать такую вещь без согласия законного представителя. А ответственность потом несёте вы.

— Господи… — Директриса устало выдохнула. — Похоже, мы с вами живём в разных мирах. В таком тоне Артём никаких объяснений давать не будет. Прекратите оказывать на него давление.

— Что? — Полицейский усмехнулся. — Я всего лишь задаю вопросы.

Арина Алексеевна сняла трубку и набрала какой-то номер.

— Здравствуйте. Меня зовут Арина Алексеевна, я директор детского дома. У нас находится сотрудник полиции, который пытается получить объяснения от несовершеннолетнего, оказывает на него давление и отказывается прекратить разговор до приезда юриста.

Арина Алексеевна положила трубку и посмотрела на полицейского.

— Ваше руководство в курсе. Если хотите продолжить разговор до приезда юриста, извольте задавать вопросы спокойно и без давления.

Полицейский поджал губы, но спорить больше не стал. Вернулся к столу, раскрыл папку и заговорил уже заметно тише.

Всё это казалось мне слишком сложным. Вскоре я потерял нить разговора и полностью переключился на игру в телефоне воспитателя. Там нужно было собирать небесные осколки, управляя героем.

— Вы могли бы просто спросить у меня, — уже спокойнее сказал полицейский. — Этот телефон стоил сто шестьдесят тысяч рублей… Такую передачу нельзя считать мелкой бытовой сделкой. А ему сколько, напомните?

Я оторвался от игры. Если они всё равно спорят из-за моего телефона, проще было один раз объяснить.

— Четырнадцать, — ответил я.

— Вот именно. Поэтому ты не можешь самостоятельно распоряжаться настолько дорогой вещью. — Полицейский широко улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— Мне воспитатель разрешил. — Я засмеялся. — Он мне как папа по этим вашим кодексам, да?

Я посмотрел на дядю Мишу.

— Не совсем, — ответил он. — Но мы с Ариной Алексеевной разрешили тебе подарить телефон Лёве.

— Тебя точно никто не заставлял отдавать телефон? — спросила директриса.

— Да вы чего? — Я разозлился. — Мама давила на меня, требовала простить её и согласиться жить с ней. А потом прислала этот чёртов телефон. Мне противно было даже думать о том, чтобы им пользоваться!

— Надо было вернуть, — уже не так уверенно произнёс полицейский.

Руки директриса сложила перед собой, как примерная ученица в школе. Сравнение показалось мне таким смешным, что я не удержался и фыркнул.

— Зачем возвращать? — спросила Арина Алексеевна. — Телефон был подарен Артёму и стал его собственностью. Детский дом является его законным представителем, а передачу телефона другому воспитаннику мы согласовали. Поэтому ни об изъятии, ни об ограблении речи не идёт.

— Ну, бог с ним. — Полицейский закрыл папку. — А что насчёт того, что вы препятствуете воссоединению семьи?

Женщина из опеки тоже не смогла сдержать смешок. Потом извинилась, выпрямилась и повернулась к полицейскому.

— Давайте вы всё-таки не будете выполнять за меня мою работу. Артём обращался с заявлением из-за преследования, угроз и психологического давления со стороны матери. Суд ограничил её в родительских правах. Любые встречи возможны только с согласия законного представителя и органов опеки. Так о каком воссоединении семьи вы говорите?

Она достала из папки документ и передала полицейскому.

Я смотрел на них и не понимал, зачем меня вообще во всё это втянули.

Я играл, пока телефон не разрядился. Дядя Миша недовольно потряс погасшим телефоном в сторону Арины Алексеевны и убрал его в карман.

— В самом деле, — вздохнула она. — Пора заканчивать и отпускать Артёма. Я не вижу причин дальше его здесь держать.

— Нет, пусть хотя бы объяснит, что мать имела в виду, когда говорила о его любви и желании жить с ней, — затараторил полицейский.

— Я не хочу её знать, — сказал я. — Она рассказала мне целую историю о том, что ни в чём не виновата. А теперь я даже не знаю, правда ли это.

Я принялся теребить рукав.

— Погоди. Какая история? И когда она успела тебе её рассказать? — спросила директриса.

— Вчера. Я пошёл к папе на могилу и встретил её. Там было темно, я не видел её лица, поэтому мне было спокойнее. Решил задать ей вопросы. А ещё она меня обняла… Я сам попросил. Правда.

— Ну вот, — вмешался полицейский. — А вы здесь про суды говорите. Ребёнку мать нужна.

— Такая мать мне не нужна! — выкрикнул я. 

Я перевёл дыхание и посмотрел на полицейского. Плечи у него опустились, рот приоткрылся.

— Она обняла меня, и я почувствовал опасность. Мне было очень трудно это терпеть, понимаете? Я её боюсь… Точнее, тело боится. Хотя теперь, наверное, и я тоже.

Арина Алексеевна внимательно посмотрела на меня.

— Тёма, ты не обязан сейчас продолжать. Но если хочешь рассказать — мы тебя выслушаем.

— Она сказала, что папа раньше был хорошим. Что запил, когда узнал о её раке. Потом она ушла, чтобы я не видел, как она умирает, а в больнице навещала меня потому, что сама проходила там лечение… — Я замолчал. — Наверное, я правда чувствую к ней какую-то любовь. Но она в миллионы раз слабее, чем даже к папе.

— Отец умер? — спросил полицейский.

Я не смог сдержать слёзы. В груди стало тяжело. Перед глазами возникла ясная картинка: добрый, трезвый папа держит меня на руках.

«Такого никогда не было!»

— Умер, — выдавил я сквозь всхлипы. — На кладбище он.

— Миш, уведи ребёнка, — распорядилась директриса. — Хватит его мучить. И отведи сразу к Ване, пусть посмотрит.

— Хорошо.

Дядя Миша поднял меня на руки и вынес в коридор.