— Ты в порядке? — Никита стоял на коленях у моей кровати.

— Вроде да, — я старался понять, болит ли у меня что-то.

Но только руки были плотно забинтованы, и ощущалось это так, будто я нацепил варежки. Свет не слепил, и звуки не били по ушам. Всё это было слишком новым: обычно возвращения не проходили гладко.

«Но было ли это возвращением? Что это вообще было такое?»

— Ты испугал Волка, — Никита уселся на ковёр и распрямил ноги, — он тут так ругался на твою маму!

— Она знала, — я смотрел в потолок, — всё знала. Папа её тоже бил.

— Не понял, типа она тебе рассказала?

— Не-а, — я замотал головой, — мультики посмотрел.

— А-а, вот чего ты уснул! — Никита махнул рукой. — Блин, у меня, кстати, сейчас реже стали. А чё у тебя было?

Я повернулся к братику, улёгся набок и рассказал ему всё, что видел и как чувствовал.

— Но у тебя было такое? Что просто как лавина снимков?

— Да, у меня вот именно так всегда, — он опустил голову, — каждый раз какой-нибудь мамин мужик, который меня бьёт.

— И тоже силы уходят, да?

— Ага, — он закивал, — слушай, а пошли в парк?

— Куда мне с этими лапами? — я вытянул к нему руки.

Никита вскочил, ухватился за бинты и снял их.

— Медсестра сказала снять, как проснёшься.
Бинта оказалось столько, что он тянулся от моих ладоней чуть ли не до входной двери. Мне стало смешно, что меня так сильно забинтовали, пока я не увидел руки в зелёнке.

— Они меня в ёлочку хотели покрасить?

— Ну фиг знает, чё, пойдём? — Никита уже скомкал бинт и выкинул его в ведро.

Мы с Никитой быстро выскользнули из детского дома. Я знал, что мне стоило покушать: сегодня я не ел, а значит, просто не чувствовал. Опять.

Но это была не такая уж проблема. В конце концов, мы с Никитой уже несколько дней не гуляли вместе. А после того, как у меня забрали Дениса, он был единственным, кто не давал мне пропадать надолго.

— Мне папа прислал денег, — он помахал телефоном, — так что пошли сначала купим покушать? А то меня Волк загрызёт.

— Хы! — я улыбался, стараясь не отставать. — Транжира, блин.

— А чего их беречь? — он обернулся и обнял меня за шею. — Если этот мудак хочет от меня откупиться, то хоть какая-то польза, да?

— Правда мудак… — пробурчал я, — чего он вообще не заберёт тебя?

— Ага, так я ему и дался!

— В смысле?

Никита сделал вид, что не услышал. Но я знал, что его папа какой-то политик и официально не признал Никиту. Присылает деньги — и всё: не звонит, не приходит. Мне кажется, братик даже хотел бы жить с ним, но это лишь моё ощущение.

Мы шли по улице. Я видел, как Никита широко и самодовольно улыбается и прищуривается от солнца, отражённого в зеркальных торцах высоток. А в голове стоял наш разговор с дядей Ваней: что я точно доживу до отцовства и что будущее есть.

— Ты когда-нибудь думал, что не доберёшься до взрослой жизни?

— Да хрен знает, Тём, — он убрал руку с моих плеч, — ты же помнишь кнопку?

— Хы, — я не стал сдерживать смешок, — помню.

— Хрень, кстати, полная! Но знаешь, в чём прикол? Я подумал и решил, что можно просто забить на всё. Вот будет завтра — завтра и буду париться. А сейчас есть я, ты и пять косарей!

— А я так не умею.

Рядом в пробке стояли машины, пуская чёрный вонючий дым во влажный зной. Какой-то мужчина, раскрасневшись, бил по рулю отрывистыми гудками в шумную очередь моторов.

— Чё они вообще на машинах ездят, — я не мог оторваться от пробки, — тут идти двадцать минут, а они дольше стоят?

— О, это как моя мамка! Она вообще не любит ходить пешком, — он пожал плечами и фыркнул, — взрослые лентяи.

Мы уже свернули в сторону «Титан Арены», когда встретили местных ребят. Никита сразу побежал здороваться с каждым, а я держался за ним, весь сжавшись и пытался сделать вид, что нахожусь в глубокой задумчивости.

— Тёма! — окликнул меня Игорь, один из наших старших братиков. — Чё ты опять из-за мамки в паничке был?

— Нет, — я замотал головой, — просто впервые так много вспомнил.

Игорь понимающе кивнул и обнял меня.

— Хватит нас избегать, — прошептал он на ухо, — мы все тут чужие, нужно вместе держаться, понял?

— Я не чужой, — я оттолкнул его от себя, — чё за хрень ты несёшь? Если я детдомовец, это не значит, что ни я, ни ты — не люди!

— Ой, ну понеслась, — Игорь закатил глаза и отошёл к стене, у которой стояли подростки.

Я не стал ждать Никиту и зашёл внутрь торгового центра. Хоть была ещё только первая половина дня, шум уже едва переносился. Особенно сильно жужжали кондиционеры, которые не справлялись, а посетители то и дело смахивали пот со лбов.

Подниматься наверх в такую-то жару мне вообще не хотелось. Я Я остановился, злясь, что совершенно не чувствовал голода: если бы чувствовал, уже наверняка полез бы наверх, а не перебирал хорошие отмазки для Никиты, чтобы не идти кушать.

— Чё встал? — Никита хлопнул меня по спине. — Я надеялся, ты уже столик нам застолбил!

— Может, ну его наф…

— Ты же знаешь, — он дёрнул меня за руку, — я не стану вестись, ты будешь кушать. Или я опять тебя сдам. Мне в прошлый раз мало было?

— Ты-то при чём? — я плёлся за ним и правда не понимал, при чём тут он.

— При том, — он усмехнулся, — меня Волк предупредил, что яйца оторвёт, если я тебя утащу и оставлю голодным. А ещё ты же сам потом грохнешься!

— Ну да, — я смирился, — братик, а ты вот всегда прям чувствуешь, да?

— Да. — Он обнял меня за шею и потрепал волосы. — Но, Тём, знаешь? Ты правда очень худой и маленький. Ты же меня всего на несколько дней старше, а выглядишь как младший брат!

— Я виноват в этом?

— А кто? Ну чё ты вот постоянно ищешь способ не кушать?

Мы зашли в лифт, и он выбрал предпоследний этаж.

— Людей боюсь… — я уткнулся ему в бок и сдавленно произнёс. — Всегда боюсь. Мне кажется, они узнают, что я плохой, и побьют меня.

— Если ты плохой, — он засмеялся, — я тогда настоящий дьявол во плоти. Но мне-то не страшно!

Мы стояли у кассы, я выбрал маленький бургер и детскую порцию картошки. Мне и этого было много. Но когда я отошёл занять свободный столик, Никита ожидаемо увеличил мой заказ.

Мне было неуютно на таком открытом месте. Я всё ждал, когда люди у столба доедят, чтобы быстро занять их столик. Но Никита вернулся с большим подносом и уже разворачивал свой бургер.

— А где мой? — я смотрел на огромные булки и не верил, что нет моей.

— У них закончились детские, бери этот.

Он придвинул мне большую булку с тремя котлетами, плавленым сыром и томатным соусом, стекающим с маринованного огурца. Я снял верхнюю булку, убрал две мясные котлеты и только теперь начал кусать.

Жестковатый верх булки, волокнистая текстура мяса, кислота кетчупа. Это всё, что я чувствовал. И я был рад даже этому — кетчуп был достаточно ярким, чтобы появился хоть какой-то намёк на вкус.

Тошноты не чувствовал вовсе, и это тоже было маленькой победой. Я заметил: если чувствую какой-то вкус, то нет тошноты. С чем это связано, не знаю, но именно поэтому я всегда трачу свои деньги на мармелад, облепленный сахаром, или ядовито-красные чипсы — там вкус пробивается так сильно, что почти больно.

— Если скушаешь целиком, — Никита облизывал палец и взялся за следующий бургер, — куплю тебе манговое мороженое, помнишь?

Я посмотрел на свой почти целый бургер и снова прислушался к себе: точно ли нет тошноты?

— Меня не тошнит, — я улыбнулся, — значит, точно схряпаю!

— Круть, — закивал Никита с набитыми щеками.

Минут через десять братик сидел, откинувшись на спинку стула, и потирал пузо, а я почти закончил свой бургер. Он встал и пошёл к кассе заказывать мороженое.

У кассы мальчик лет семи кинул детскую коробку на пол и истошно кричал, что ненавидит маму, — я не мог оторвать от них взгляда. Он так сильно переживал, что маленькое лицо искривилось в красной гримасе.

Женщина металась между кассиром, который щурился от крика ребёнка, и сыном. В итоге Никита вернулся с мороженым, а я так и сидел с последним кусочком бургера.

— Придурок, скажи? — братик сел за стол.

— Вот у него есть мама, — я начал говорить, так же уставившись в одну точку, — он же должен быть счастливым?

— С какого перепуга? — Никита усмехнулся. — Чем больше дают, тем больше хочется. Я вот сперва радовался, когда папа покупал мне одежду. А потом даже сам не заметил, как просто начал требовать её с него.

— Реально? — я так удивился, что уставился на него.

— Ну ты хочешь сказать, — он проглотил ложку с мороженым, — что твой тебя только бил и нихрена не дарил?

— Дарил… дарил! Тетрадку. Он её украл в канцелярском магазине, — я захихикал и вложил в рот остаток бургера.

— Тетрадку? — фыркнул он. — Хочешь, тоже подарю тетрадку? Чё за бред, Тём?

— Ну вот так, — я пожал плечами.

Ухватившись за прозрачный пластмассовый стаканчик с мороженым, я почувствовал, как холод иголками впивается в пальцы. В эту жару мне только этого и хотелось.

— Ну ты врёшь, — он смотрел на меня с ложкой во рту, — хочешь, докажу?

— Чего? — я удивился.

— Вот смотри, ты же был одет? В первый класс костюм надевал? А на физре была форма? — он загибал пальцы и ухмылялся.

— Одет был. Вещи Миши, сына соседки. А костюм папа попросил у знакомого. Он мне тогда руку сломал из-за того, что я в лужу наступил. А из-за старой травмы спины меня освободили от физры, — я монотонно отбил всё, что он назвал.

— Конченый у тебя он был, — как-то тихо произнёс братик и опустил голову.

— Если бы не пил, — я вытащил ложку, — мне бы хватило и такого! Вот знаешь, чё я бы сделал, будь я президентом?

— Чё?

— Не продавал бы взрослым алкоголь чаще, чем раз в выходные, а то и в месяц!

— Хы, классная тема, кстати! — братик, повеселев, ухватил ещё мороженого.

Мороженое кончилось быстро, но оно стоило дорого, и я постеснялся предложить Никите взять ещё. Так что я отнёс поднос, и мы пошли на улицу. Внизу, за вращающимися дверями, стояли пожарные и полицейские. Мне стало страшно; я только посмотрел на Никиту — и он уже взял меня за руку и повёл к другому выходу.

— Хочу купаться, — вдруг сказал он, стоило нам выйти, — пойдём на наше место?

— Пошли! — я обрадовался.

Подошёл автобус, и мы с Никитой сразу залетели внутрь. Контролёр узнала меня и помахала рукой. Женщина лет шестидесяти, с округлым лицом, мелкими складочками и тёмными пятнышками на щеках. Я больше ни у кого такого не видел, может, поэтому мне в автобусе всегда хотелось смотреть только на неё. Или это был мой способ не замечать толпу.

— Вы это куда едете, детки? — она подошла и погладила меня по голове.

Я закрыл глаза от удовольствия и, как котёнок, потянулся навстречу ладони.

— Купаться хотим, — Никита смеялся, глядя на меня, — а то жарко трындец!

— Купаться хорошо, вы только далеко не заплывайте. — Она сжала Никите плечо и кивнула на меня. — Он-то совсем худенький, не выплывет. Ты уж следи, хорошо?

Он улыбнулся и резко кивнул.

Она пошла проверять билеты у взрослых, а я смотрел на Никиту. Он прикусил губу, разглядывая городские пейзажи за стеклом. Мне было стыдно, что на него перекладывают заботу обо мне. С другой стороны, я тоже ему помогал, когда он кричал во сне или плакал. Я всегда вставал и обнимал его, успокаивал как мог.

Может, это и есть — нормально. Если люди сами выбирают мотивы, как учил дядя Ваня, значит, по природе добрый мотив — и есть норма. Значит, мы с братиком тоже нормальные.

«Словно убеждаешь себя».

Я улыбнулся: внутри всегда сидит какой-то критик. Да, может, и убеждаю, но это ведь не утверждение, а логика. Значит, критик просто бурчит, но оспорить-то не может. Вот в такие моменты становится по-настоящему тепло внутри!

Постепенно почти все люди вышли, оставляя пространство нам с Никитой. Он рисовал пальцем на стекле, находясь в какой-то затяжной задумчивости. Контролёрша сидела, читая новости на планшете с треснувшим экраном, а я бегал глазами по оставшимся старикам.

Папа играл со мной, когда куда-то вёз. Говорил, чтобы я запоминал всех людей: как одеты, сколько пуговиц, какой головной убор, что за лицо. И постоянно хвалил за точность ответов.

Тогда я не знал, чем эта игра закончится: теперь я замечаю всех, даже если не хочу. Раньше не понимал, зачем запоминать, если и так всё успеваешь увидеть. Оказалось, тех нескольких секунд на входе и хватает.

— До свидания! — я помахал контролёрше и выбежал вслед за братиком.

Уставший день клонился к вечеру, пропуская долгожданную прохладу небольшими порывами ветра со стороны залива. Дорогу до нашего места мы пробежали с радостным хихиканьем и предчувствием беспечной игры. Никита, как всегда, влетел в воду первым, разбрасывая тучу мелких капель, вспыхивающих в оранжевом свете заката.

А я остановился и, проводя его взглядом, уставился на горизонт. Там апельсиновое небо отражалось в бескрайней зеркальной глади. Этот вид завораживал и вызывал какую-то непонятную мне тоску.

Чтобы не утонуть в этой тоске, я с криком побежал к берегу и нырнул бомбочкой около братика, заливая его огромной волной по макушку.

В воде, когда уши ничего не слышат, а глаза почти слепые, хочется нырнуть ещё глубже, почувствовать всю тяжесть, что прижимает ко дну. Так и сейчас: доплыв до серого песка, я развернулся и открыл глаза. Просто так, чтобы посмотреть на очертания бултыхающегося Никиты на серо-оранжевом фоне.

«Так обнимает настоящий папа?»

Эта мысль меня даже испугала. Я быстро пошёл наверх, отгоняя её. Никита встретил меня с красными глазами, но с широкой улыбкой.

— Ты плачешь? — я потёр ему плечо.

— Думаешь, — он обрызгал меня маленькой волной, — только тебе можно?

— Не-е, — я замотал головой, — плачь, если хочется.

— Я вот всё думал, знаешь, говорят, во Франции нет детских домов.

— А где мы там тогда? В тюрьмах? — удивился я.

— Не, блин, дурак! — он засмеялся. — Там детей забирают сразу в приёмные семьи.

— Ого.

С одной стороны, мне понравилась эта система, а с другой — стало грустно. Если бы нас сразу разбирали по семьям, где бы тогда был Никита? В нашем детском доме можно найти себе братика, с которым можно молчать, играть, подраться или просто побыть рядом.

— Я бы так не хотел, — сказал я и нырнул под воду.

— Мне хочется говорить, — он не унимался, — почему ты никогда не спросишь обо мне?

— Это больно, — я пожал плечами, — мы же сами рассказываем всё. Вот про тетрадку или одежду. Я бы мог ничего не сказать, и ты бы не обиделся, да?

— Угу, — кивнул он.

— А я был готов поделиться, но… — я окатил себя водой и попытался понять, как можно донести свою мысль, — это же не только мне больно рассказывать, но и тебе слышать.

— Почему?

— Ну… потому что мы невольно сравниваем. — Я показал на него. — Ты отца винишь за то, что откупается. А мать — за то, что она не может тебя наказать и просит своих ухажёров помочь ей. Тебя же это бесит, да?

— Тёма, блин, — он попытался отвернуться, но я видел слёзы.

— Я бы мечтал о такой маме. Понимаешь?

— Как ты можешь о такой мечтать? — прокричал он мне, развернувшись.

— Она тебя знала и любила так, что не могла ударить, — я опустил голову, — моя меня вообще не знает и каждый раз делает так больно вот здесь, — я показал на грудь.

— Она меня винила: мол, из-за меня у неё не было жизни, — уже тише сказал он, — постоянно говорила, что, если бы не я, она бы построила семью.

— Я видел, как ты её ругал, — сказал я тихо, — и всё думал: а если бы обнять, поцеловать и показать, что ты её любишь?

— Ты свою любишь?

— Это ужасно, но… видимо, да… — я заплакал, — она… её папа бил, а я разозлился, сказал, что ненавижу её, но в душе вообще не так было! Я не понимаю…

— А я вообще нет, — буркнул он, — я старался любить, но она меня только раздражала или вообще бесила.

Я смотрел, как он ныряет и думал: понял ли он, что мы только что сравнили наших мам и отношение к ним? Больно ли ему было слышать, что его мама мне была бы в радость?

Он вынырнул совсем другим: широкая улыбка, глаза озорные. Схватил меня за плечи и уволок под воду. Щекотки я никак не ожидал, но пытался увернуться и всплыть наверх.

— Вот ты гад! — я окатил его брызгами.

— Прости, хи-хи-хи. — Никита всмотрелся в мои глаза и вдруг сказал: — Мне правда непонятно, ты думаешь, я плохой сын?

— Чё-ё-ё? — я опешил и даже возмутился. — Когда я такое сказал?

— Ну, ты сказал, что любил бы, обнимал и целовал, — он покраснел и отвёл взгляд.

Я задумался: почему я так сказал? Потому что представил свою маму и его. Если бы мне пришлось выбирать, то, конечно, я бы выбрал его маму.

— Помнишь мальчика у кассы? — спросил я.

— Чё? — он повернулся с округлившимися глазами.

— Ты сказал, что хочется большего, — я пожал плечами, — твоя мама лучше моей, пусть она и делала плохо. Но у тебя не было моей, и ты не можешь сравнить, да?

— Ты вроде маленький, — он усмехнулся, — но мозг мне ломаешь, блин!

Мы нырнули в этот раз оба. Снова доплыли до дна и, развернувшись, смотрели на тускнеющую поверхность воды. Мне хватило и пяти секунд, чтобы выплыть на поверхность, проиграв спор, о котором мы не договаривались.

— Расскажи мне про своего папу, — сказал Никита, помогая мне подняться на берег.

— Зачем?

— Я хочу понять тебя… — он залился краской и широко улыбнулся. — Ты не против?

Я сел на траву на склоне берега и уставился вдаль — туда, где солнце касалось воды и редкими штрихами ложились чёрные тени. Воспоминания бывают разные: какие-то ты помнишь и достаёшь из коробочки, а какие-то просто чувствуешь внутри, и они-то как раз греют. Как было бы здорово, если бы они были единственными.

Я тяжело выдохнул и уже знал наверняка: расскажу Никите всё, что он захочет знать. Трава маленькими острыми краями щекотала спину, а на небе рассыпались звёзды, маня взгляд к себе.

— Я любил его, — начал я, — он меня тоже наверняка любил. Просто он постоянно пил, понимаешь? А когда пил, я его боялся.

— Это я и так знал, — сказал братик, — я про другое. Что он с тобой делал? Ну… когда ты его боялся.

— Однажды я взял кассету, знаешь, такие старые бывают? Там ещё две дырочки, — я посмотрел на него, — у папы их было много, он очень любил вставлять их в музыкальный центр и слушать.

— Хы, я о таких даже не слышал.

— Ну… короче, я взял одну кассету, — я сглотнул, — вставил её и нажал на кассетницу, чтобы закрыть и включить.

Перед глазами всплыло, как это было.

— Он лежал пьяный, ну… я нажал, и она сломалась. Вверх ногами, короче, вставил.

— Что сломалось? Кассета? — спросил он полушёпотом.

— Нет, кассетница, ну крышка эта. — Я показал ему руками.

— Пипец… А скок тебе было?

— Шесть! — я засмеялся, не знаю почему.

Мы переглянулись, и он жестом показал продолжать.

— Он, оказывается, проснулся. — Я отгонял картинки из головы. — Взял за волосы и ударил по лицу.

Я сжал нижнюю челюсть и подвигал ей, будто она снова болела.

— Даже кричать было очень больно, — я зажмурился, — потом лежал в больнице. Челюсть сломана.

— Жесть, Тём, чего они его не арестовали сразу?

Я закрыл глаза и прерывисто вдохнул, будто сам воздух дрожал во мне.

— Я сказал, что упал с карусели.

— Чё? — Он приподнялся и выпрямил спину. — Зачем?

— Боялся, что посадят в тюрьму, — я нервно хихикнул, — думал, меня накажут: я же папу сдал.

Я ненадолго замолчал.

— Зато я тогда маму увидел, — я улыбнулся, — она так долго со мной сидела, что я даже заснул!

— Брат, я тебя не знал, — он заплакал и лёг на спину, — я бы не выжил. Ты сильнее меня, знаешь?

Мы лежали так некоторое время. Я наслаждался прохладным воздухом и старался отойти от ощущения, будто предал папу. Внутри крутился ураган из маленьких сюрикенов.

— Прикинь, — я повернулся набок, лицом к нему, — мне сейчас так больно, но не потому, что я вспомнил. — Я вытер слёзы и улыбнулся. — А потому, что испачкал любовь к нему плохими словами.

Он протянул руку, провёл ею по моей щеке и тихо извинился.

— Ты ни при чём, — я улыбнулся, — просто это так нечестно, знаешь? Я даже голода не чувствую из-за него, а всё равно люблю. Ты спрашивал тогда: как я перестал его любить.

— Я помню, да… — он кивнул.

— Меня тогда унесло в воспоминание: как я устал стоять на гречке. Он храпел, я подумал, что можно уже опуститься, вытянуть ноги, и уснул.

Никита накрыл лицо ладонью и зажмурился.

— Проснулся от боли в ноге, — я потёр её, — а потом её же сломал другой взрослый, — я засмеялся, — магия, блин.

— А как ты вообще выжил? — спросил он нервно. — И вообще, почему ты из-за него перестал голод чувствовать?

— Врачи хорошие, — я пожал плечами, — там был Лев Николаевич. Он очень крутой, всегда меня лечил. Потом он же и помог рассказать всё дяде Ване.

— Так, а голод-то?

— Не знаю, понимаешь, я помню, как не кушал уже сутки и живот болел. Я попросил папу сварить гречку или хотя бы дать хлеба.

— Там были его друзья. Они все пили, ну и папа ударил меня, сказал не мешать. А другой мужик подошёл и сильно ударил папу, сказал, что тот обязан меня кормить.

Я смахнул с лица слёзы и старался держать глаза открытыми, чтобы воспоминания не захлестнули меня.

— Он меня потом не кормил специально и бил, если я снова просил, — я сглотнул, — в какой-то момент я уже не хотел кушать. Прям не хотел!

— И ты всё равно его любишь?

— Да, — я выдохнул, — я нахожу ему очень много оправданий.

— Знаешь, я думаю, что доберусь, — он посмотрел на меня и прикусил губу, — не знаю только, каким я буду. Даже представить не могу.

— Большим и бородатым, — я захихикал, — ты высокий, умный такой. Наверняка всё будет круто, да?

— Тём, ты так говоришь, — он встал и отряхнулся от травы, — словно чего-то удумал. Знаешь, я не смогу тебя остановить. — Он взял майку и сжал её в руках. — Но ты же не оставишь меня?

— Ты больной? — меня обожгло стыдом: он всё понял не так.

— Ты хитрый, умный и всегда делаешь так, что люди ведут себя по-другому. — Он надел майку. — В группе все стали учиться, Игорь перестал драться, а любая стычка заканчивается, стоит тебе зайти.

— Чё за бред, Никит? — я забыл закрыть рот от удивления. — К чему ты всё это говоришь?

Он плюхнулся рядом со мной, и жёлтый уличный фонарь осветил половину заплаканного лица.

— Семёнов говорил, что ты архитектор. Что вы с ним как два маяка посреди океана, — он заглатывал слова и расклеивался.

— Блин…

— Тебя больше любили, — он вытер слёзы и улыбнулся, — даже он завидовал тебе, знаешь?

— Лёша был слишком сильно ранен, — я замотал головой, — я не он, слышишь?

— Тёма, я теперь вижу. — Он потряс меня за плечи. — Вижу, как ранен ты. Он тоже говорил, что ничего не сделает, что все дураки. Что он сильный и справится.

Я вспомнил Лёшу — мальчика, которого замечали все. Он всегда притягивал ребят и умел успокаивать не хуже меня. Скрывал свою боль за показным весельем, неудержимым, заразительным смехом.

Когда-то мне было слишком грустно, и я по привычке убежал в лес. Тогда казалось, в душе осталось место только для той нескончаемой боли.

Лёша подошёл тихо и сел рядом. Его сила была в том, что он забирал чужую боль. Со мной это не работало, мне всё равно было больно. Тогда он рассказал, что я такой же, как он. Что он тоже не может избавиться от неё, но будет идти дальше, пока может забирать её у других.

Больше мы почти не общались. Но я всегда видел в нём бездну, из которой сам вырвался уже давно.

— Он поступил плохо, — я вышел из задумчивости, — меня учили, как проживать боль. Его не учили. Он всегда говорил, что врачи — такие же предатели, как и родители. Что им лишь бы влезть в твою голову и сломать тебя сильнее.

Я снова вспомнил его смеющееся лицо, эти наигранные отмашки. Взрослым это так нравилось: говорили, что он сияет как солнце. Никто не видел, что он уже гаснущее солнце!

— Я чуть сильнее из-за этого, — я выдохнул, — и потом, я могу сорваться, но знаешь сам: я буду бороться. Не знаю зачем, но буду. Я не хочу, чтобы папа победил, понимаешь? Если я перестану бороться — это будет его победа.

Никита обмяк, рука соскользнула с моего плеча, и он откинулся на траву. Меня сильно била дрожь, но я никак не понимал почему. Его слова будто на повторе крутились в голове, пока не пришла мысль:

«Он не боялся за тебя. Он сам боится не выдержать».

Меня пробило током. Так может быть? Жизнерадостный. Он бился с государством за право жить отдельно от мамы и победил. Разве такой человек стал бы через меня искать спасения? Или я придумываю?