В каком-то лесу я вижу себя — маленького, играющего непонятно с чем. Мне так странно, и я подхожу ближе.

— Моей грозе не нужен фронт, — мой детский голос раздаётся эхом.

— Ей сильно давит горизонт, — я повторяю слова и не понимаю, почему знаю их.

— Моей душе не нужен ветер, — мне становится страшно.

— Её отец давно всю стёр.

Я проснулся. Мне не хотелось слушать этот стих. Настроение было хорошим, как ни странно. На часах — шесть утра. Я заправил постель и пошёл в душ.

«Ответить не хочешь?»

Хочу, но не знаю, что. Это стихотворение. Всё дело в дяде Ване. Он мне его напомнил, вот и приснилось. Мне было слишком больно, а эти строки позволяли отпустить боль.

Горячая вода стекала по спине, и я понимал, что ответ меня совсем не устраивает.

— И почему стёр? Вообще не в рифму, и стереть он как раз не смог!

Я усмехнулся, но почти сразу вспомнил продолжение, где я желаю ему здоровья и счастья. Но это правильное и хорошее желание, пусть никто не понимает. Пусть говорят, что я неправильный, но именно это желание и делает меня правильным.

— Я хотел, чтобы он выздоровел, — я выключил воду, — и забрал меня.

Я оделся, сел за стол на кухне, лёг грудью на столешницу. Я никак не мог перестать думать о папе.

Когда-то, борясь с виной, которая меня грызла, я попросил охранника в школе дать мне позвонить. Мне одиннадцать, но я помнил номер телефона наизусть. Папа взял трубку, его голос показался мне трезвым и даже немного весёлым.

Охранник стоял рядом, и мне было стыдно, но я заговорил. Сказал ему, что очень скучаю и чувствую себя виноватым. Он тогда ответил, что вся его жизнь не стоит одной моей слезинки.

Я помню каждое мгновение. Мир тогда застыл, отдавая мне этот миг целиком. И я поверил. Решил, что он теперь исправился. Я сказал ему адрес школы и во сколько заканчиваются уроки.

«Чего я ожидал?»

Магии. Я ожидал настоящей магии: он появится после школы, обнимет меня крепко-крепко и поцелует. Скажет мне, как сильно он меня любит, попросит прощения и заберёт с собой.

Тем звонком я подставил весь детдом. Но разве я мог знать? Мог ли я даже предположить, что произойдёт дальше?

Нет, не мог. Я помню, как сидел на уроке истории и слушал про пирамиды, Хеопса и жрецов Древнего Египта. Мне казалось, что отец за мной не приедет. Голос-то у него был весёлый — значит, ему и без меня нормально.

Я вышел из школы, а на перекрёстке он схватил меня так неожиданно, что я вскрикнул. Повернул лицом к себе и поцеловал. Большего я и не хотел. Просто остаться с ним и быть любимым. Просто так.

— Держи, — он достал шоколадку, — это тебе.

Папа донёс меня до машины и посадил сзади, а сам сел за руль. Я раскрыл шоколадку и откусил. В зеркале посередине были видны его глаза, и внутри меня не было ничего, кроме любви.

«Вот бы тогда всё и закончилось».

Мысль ужасна, но она честная. Ведь дальше всё было не так, как хотелось бы.

— Эти уроды, — он завёл машину, — думали, отнять меня могут, ну ничего, сейчас мы с тобой уедем и будем жить счастливо, да?

— Ага, — я улыбался.

Что можно делать в одиннадцать лет, когда уже целый час едешь на заднем сиденье, а папа молчит? Для меня ответ нашёлся в рюкзаке: я достал учебник по истории и начал читать.

Тем более я всегда так делал: уроки сразу после школы. От этого становилось спокойно, и можно было себя похвалить.

У нас было два учебника: по российской истории и по всемирной. Я вытащил нашу и стал читать про князей, походы дружин и объединение Руси. Это было интересно, стоило только представить, как двести коней движутся от одного поселения к другому.

— Чего это ты делаешь? — раздался голос отца.

— Уроки, — весело ответил я, — мне задали читать.

Папа повернулся и выхватил у меня учебник из рук. Я не ожидал и зажмурился с испугу. Папа кинул учебник в окно и сильно ударил ладонью по рулю.

— Забудь, — сказал он, — не нужна тебе русская история, мы едем в Польшу.

Он заметил, что я испугался и начал психовать.

— Я не хочу тебе делать больно, чего ты так боишься?

— Мне новый учебник дали, — я заплакал, — попросили беречь, а ты выкинул его.

— Ты не вернёшься туда, — крикнул он, — понял? Всё, забудь этих уродов!

Я сжался и понял, что совершил какую-то чудовищную ошибку, позвонив папе. В голове всё носилось, пока не пришла одна простая мысль: «А ведь никто не знает, что я не пошёл гулять, а меня забрал папа. Воспитатели будут волноваться».

В голову пришла мысль: раз нельзя читать русскую, тогда я почитаю всемирную историю. Взял учебник и начал убегать в строки, прятаться там.

Рюкзак лежал посередине между рядами сидений. На перекрёстке отец обернулся, схватил его и вышвырнул в окно. В этот раз я заплакал. Громко. Там осталось всё: перьевая ручка, тетрадь со стихами, сделанная на завтра работа и куча учебников.

Я держался за учебник по всемирной истории двумя руками, но отец ударил меня по лицу, выхватил его и выкинул в окно.

— Я сказал, забудь! — проорал он. — Ты у меня совсем тупой, что ли?

Во рту стало больно и странно. Когда он отвернулся, я быстро прикрыл ладонью губы и замер, боясь даже открыть окно, чтобы сплюнуть. Папа что-то говорил и стучал по рулю, а я понял: теперь там, в этой чужой стране, он будет бить меня.

Голова работала плохо: слёзы, рваное дыхание. Но я помню и другое. Мысль. Она говорила: «Телефон, только незаметно! Иначе он и его выкинет!»

Я повернул голову на столешнице на другую щёку и усмехнулся своей хитрости. Но тогда это не казалось какой-то хитростью — скорее единственным шансом на спасение.

В школах и тем более детских домах всегда много раз учат номеру службы спасения. Три спасительные цифры, которые я точно знал, как набирать. Но набрать их незаметно тоже было непросто, хоть и могло показаться иначе.

Первый раз я набрал номер и смотрел на экран. Через минуту звонок сбросился, а я подумал, что могут перезвонить, и выключил звук. Барабан бил в ушах сильнее мотора.

Второй раз набрал и нагнулся, спрятавшись за сиденьем папы. Тогда я понял, что нужно нажать циферку два. Сделал это и выпрямился. Я молчал и не знал, что можно сделать. Звонок снова отключился, и тогда я просто лёг на сиденье и старался заснуть, но меня трясло.

Я снова набрал номер, нажал кнопку два и стал смотреть на папу в зеркале. Мы встретились взглядами, когда я задал ему вопрос.

— Ты меня похитил, получается?

— Нет, — с хрипотой ответил он, — ты мой сын, я тебя просто вернул.

— Меня будут искать, — я не унимался, тем более что в этот раз телефон не отключался, — воспитатели не знают, куда делся Тёма.

— Нужно придумать тебе польское имя, — ответил он.

— Я больше не буду Артём Клён?

— Нет, — он усмехнулся, — теперь уже не будешь.

Я посмотрел на телефон, и внутри поднялась надежда.: связь в этот раз не оборвалась. Там, где-то далеко, на другом конце, меня слышали.

— Вы должны помнить: чтобы вам смогли помочь, нужно чётко сказать несколько вещей — полное имя и фамилию, что с вами произошло, где вы находитесь.

Мы ехали, а в голове звучали слова тётеньки из полиции. Она была очень-очень доброй и рассказывала нам про номер экстренной помощи. Как нужно говорить и что нужно делать.

Мы въезжали в населённый пункт. Справа стоял знак: белый, с чёрными буквами. Я спросил папу, что это за такое название и зачем его пишут. Мне было странно: мои вопросы его успокаивали. Он на самом деле начал рассказывать, что так обозначают названия городов и посёлков.

То ли увлёкся разговором, то ли просто не смотрел на дорогу — он почти проехал на красный и резко затормозил. Мой телефон улетел куда-то ему под сиденье. Я сжался: сейчас он увидит телефон и накажет меня.

Поджав ноги к себе, я забился в угол, как можно дальше от него. И просто ждал.

Он ничего не увидел. Телефон зацепился за край резиновой подложки и застрял под сиденьем. Мы стояли на красный свет, а папа посмотрел на меня и сказал:

— Прости, что ударил, — он тяжело выдохнул, — я схожу к психиатру и научусь сдерживаться, обещаю.

В этот момент я снова его полюбил.

Мне так сильно захотелось отменить звонок, нажать красную кнопочку, но я понимал, что сделать этого не могу. И просто заплакал.

Слева на красный пронеслись две машины с синей полоской и мигалками. Я проводил их взглядом. Папа напрягся и выдохнул.

— Уроды, — тихо сказал он, — отнять ребёнка, заставить его страдать и плакать без отца.

Мне снова стало страшно. Я подумал: а если телефон разбился — уже никто не поможет? А если вообще никто ничего не слышал и мне показалось? В голове стало тихо и пусто: значит, такая у меня судьба — жить в чужой стране с пока ещё опасным папой.

Я прижал языком место, где выпал зуб, и, прислонившись лбом к стеклу, надеялся заснуть.

Мы ехали и останавливались на светофорах ещё минут пятнадцать, пока не началось странное.

Высотки кончились, впереди начинался лес — и тут мы увидели несколько машин, перегородивших дорогу. Синие мигалки мерцали так ярко, что через слёзы почти ослепляли.

Папа выругался и, резко дёрнув руль, развернул машину. Мы оказались на перекрёстке, и он свернул направо. Через несколько минут он увидел ещё больше мигалок и снова развернулся.

— Что за… — он как-то нервно прокричал и повернулся ко мне. — Руки покажи.

Я показал ему руки, но он сказал перебраться на другую сторону сиденья — за его спину. Когда я всё сделал, он ещё раз выругался, сказал, что, наверное, не за нами, и поехал обратно к мигалкам.

— Сейчас, если спросят что-то, просто молчи, — сказал он, — говори, что я твой отец, если прям придётся, понял?

— Да, — сказал я.

Отец остановился прямо перед машиной с синей полоской и белыми буквами «ДПС». К нам подошёл очень большой дяденька и постучал папе в окно.

— Сержант Довлатов, — представился он. — Разыскиваем женщину, она перевозит оружие. Видели синий пикап?

— Нет, — сказал папа таким тихим, неуверенным голосом, что я даже не поверил: это он?

— Что в багажнике? Не прячете её?

— Да с чего бы… — папа как-то успокоился и даже усмехнулся. — Кто в багажнике людей-то прячет?

— Ну откройте, проверим и поедете дальше, — он посмотрел на меня в окно. — Ой, какой мальчик, а чего плачет?

— В школе забыл рюкзак, — соврал он и открыл дверь.

Стоило ему выйти, как дядя захлопнул за ним дверцу, и сбоку выбежали люди в военной форме и масках. Они очень громко кричали папе, но он толкнул одного из них, и всё сразу стало резким, страшным и непонятным.

Через несколько секунд его уже уложили на землю и надели железные обручи на руки. Папа кричал, а я зажал ладонями уши, плакал и сидел зажмурившись.

Прошло, кажется, всего мгновение. Я открыл глаза, а вокруг не было никого. Дядя полицейский, военные в масках и даже папа — все куда-то пропали. Я посмотрел в окно, на асфальт, где только что лежал папа. Пусто. Впереди стояли машины с мигалками.

«Значит, я ничего не придумал», — сказал я себе и выдохнул.

Образ папы, который бросается на военного, застыл перед глазами. Мне было стыдно, что мой папа так плохо относится к людям, которые спасают меня от других взрослых.

— Тёма, — дверь открыла женщина. На ней не было формы: чёрный пиджак, золотая гладкая цепочка с кулончиком-ангелом, юбка.

— Тёма, — она говорила так нежно, будто во сне — будто это и не человек вовсе, а что-то очень доброе, — всё кончилось, малыш, не бойся, пожалуйста.

Она медленно протянула руку через переднюю дверцу к задней и открыла замок. Я сглотнул, провожая каждое движение её руки, и всё равно дрожал от страха, что сейчас меня побьют и отправят в детскую тюрьму.

Она взяла меня на руки, прижала ладонь к моему затылку, и я заревел так, как никогда. Остановиться было невозможно, а боль во рту будто стала ярче и сильнее.

— Тшшш, — слышался её голос, и меня слегка покачивало, — сейчас, малыш, потерпи, умоляю.

Её голос звучал так, словно она тоже плачет, но ужас не отпускал. Я представил, как сильно подвёл воспитателя, как сильно подвёл библиотекаря с утерянными учебниками, как сильно подвёл свою надежду быть с папой. Вина накрыла с головой.

Открыв глаза, я видел лишь мутные очертания белого микроавтобуса. Хлопок двери и звук мотора.

Женщина посадила меня на какую-то кушетку и двумя руками взялась за мою голову, большими пальцами стирая слёзы.

— Где болит? — она осторожно посмотрела на моё лицо. — А?

Я широко раскрыл рот и зажмурился.

«Предатель».
«Ты отвратителен».
«Ты предал папу».
«Ты снова предал его».

Эти мысли крутились как на сломанной записи, воспроизводя себя по кругу. Мне оставалось лишь плакать сильнее.

— Жень, — крикнула женщина, — вези в детскую, срочно!

Включилась сирена, и машина прибавила скорость. Я замер, не понимая, что значит «детская», пока меня не осенило, что я нахожусь в машине скорой помощи.

Слёзы резко закончились, и я, дождавшись, пока женщина уберёт бинты, начал осматриваться.

— Послушай, — она посмотрела на меня, — сейчас мы поедем в больницу, тебе помогут, хорошо?

— Хорошо, — кивнул я, — а надолго?

— Не знаю, — она резко ответила, — сейчас вообще не знаю, но там нас встретят из опеки.

Она говорила это и набирала что-то в телефоне. У меня немного кружилась голова, а ещё начинало тошнить. Я вытянулся на кушетке и прикрыл глаза, просто чтобы ничего не видеть.

— Правильно, — рука погладила меня по голове, — поспи.

Дальше была незнакомая детская больница. Из опеки никого не было. Нас встретили двое молодых мужчин, которые запретили мне идти самому и повезли на каталке.

— Чух-чух, — дурачился дядя, потряхивая каталку и улыбаясь мне.

— Ту-ту! — доносилось с другой стороны.

Мне стало так смешно, что я захихикал и смотрел, как двое в белых халатах устроили ради меня спектакль. Я уже замечал, как мой смех влияет на взрослых: у них появляются складочки сбоку от глаз, ямочки по бокам от рта. И мне это нравилось.

Сзади оставалась женщина, которая была рядом со мной всё это время. Она махала мне рукой, а другой прикрывала рот. Я опустил голову на оранжевый матрас каталки и думал про воспитателя. Как сильно я хочу, чтобы он меня забрал.

В детских больницах бывает по-разному. В некоторых все плачут, цепляются за взрослых, умоляя не оставлять их и не позволять делать с ними что-либо. В других живёт тишина как ириска — такая же тянущая и густая. В третьих с тобой играют, делают укол так, что ты даже не чувствуешь.

Я бывал в каждой из них, но уже не боялся. Ни уколов, ни трубочек в нос, ни молоточков, которыми бьют над коленкой. Сейчас всё было иначе.

Мне помогли с зубом, а доктор пришёл навестить меня в палате. Он показался мне добрым и чутким. Его движения были предсказуемыми, ласковыми.

Когда он достал книжку с детскими сказками, мне стало как-то не по себе: я уже вырос из таких книжек. Но он попросил меня прочитать ему пару абзацев. Тогда я открыл её, поводил рукой по глянцевым рисункам и принялся читать. Голова ужасно сильно заболела практически сразу. Боль так же быстро отступила, когда я перестал читать.

— Понятно, — доктор забрал книжку, — поспи пока, мы тебе скоро принесём телевизор, сможешь мультики посмотреть, хорошо?

— Ага, — улыбнулся я.

Доктор уходил с книгой уже огорчённым. На секунду пробежала мысль, что я опять стал причиной плохого настроения взрослого. Но он же врач — они всегда такие: не поймёшь, что их на самом деле волнует.

Я пролежал в больнице долго. Узнал, что такое сотрясение мозга — новый диагноз в мою копилку. Меня устраивало всё: и что еды мало, и мультики на ноутбуке доктора, и прогулки с медсестрой и другими детьми.

Когда приехал дядя Ваня, мы наконец-то уехали домой. Всю дорогу я проспал у него на руках, и водитель, сколько ни ругался, не смог заставить меня слезть с дяди Вани.

Потянувшись, я уставился в окно, где городская жизнь начинала просыпаться. Сегодня — день, когда папы не стало.

После той истории с похищением — его посадили. Никита рассказывал: там к тем, кто обижает детей, относятся особенно жестоко.

Возможно, это правильно, но мне чаще всего непонятны взрослые правила. Я не желал ему такого конца. Для меня это выглядело несправедливым. И не в том смысле, что он должен был мучиться. А в том, что где исцеление? Где шанс?

Сколько ошибок я совершил — не сосчитать. Но если бы мне не дали шанса, сидел бы я этим утром на кухне? Дышал бы?

Я искренне желал ему исцелиться и стать счастливым. Ведь счастливый папа — это счастливый я.

Мне сообщили об этом как-то глупо. Женщина из опеки пришла, и я уже тогда считал с неё всё и понял. Даже убежал от неё, не желая слышать очевидного.

Моё отношение к религии всегда было напряжённым: я не читал священные тексты и ничего не знал о вере. Просто видел, как взрослые воспитатели ходили и молились, говорили о Боге. Я уважаю веру людей, всегда уважал.

Поэтому в тот день я ушёл из детского дома и, попросив свечку у тётеньки за прилавком, спросил, как и куда её поставить за умершего папу. Она рассказала, но добавила очень важное: «Твой папа обязательно услышит».

Я стоял там и говорил с папой. Сказал ему, что мне очень обидно: я не заслужил права занять в его сердце место, которое бы грело его, а не злило. Что буду расти и стараться быть более достойным, чем был с ним.

Я не смог сказать, что прощаю, хотя именно это и хотел сделать.

Поэтому сказал:

«Теперь ты у Бога, пусть он и решает, как тебя простить».