Если уж совсем честно, то встретить дядю Ваню было немного обидно. Значит, я не пойду гулять с Димой. И значит, я не справился.

— Тяжёлая неделька. — Дядя Ваня забрал меня из рук женщины. — Да, Тём?

— Я вам пришлю результаты МРТ. — Она погладила меня по спине. — У него костный возраст отстаёт на пару лет, подтвердить бы у эндокринолога. Возможно, понадобится терапия.

— При РПП это возможно? — тихо спросил он.

— Под наблюдением, конечно.

Он опустил меня на ноги и пожал руку Елизавете.

— Спасибо, что не прошли мимо, — он вздохнул, — для Тёмы это важно.

Она кивнула и улыбнулась мне.

— Дядя Ваня, — я проглотил мармеладку, — я двести рублей должен в магазине.

— Ничего ты там не должен, — усмехнулась она, — я всё оплатила. Ладно, у меня работа. Если что, Иван, звоните, я буду рада помочь.

Она довольно быстро ушла, а я смотрел, как дядя Ваня держится за кошелёк. Я немного покружился в поисках Димы, но вместо него обнаружил Ваську.

Он сидел в приёмном отделении, бесконечно дрыгал ногой и накручивал волосы на палец. Мне сразу представился расклад нашей группы. Да, я не был самым младшим — эта роль досталась Лёве. Но внешне я был ровно как он. Игорь оберегал Лёву, а Вася — меня.

Мне стало немножко грустно, ведь я никогда не задумывался, чего это стоит самому Васе. Но сейчас я смотрел братика. И к горькому чувству присоединилось другое, более тёплое.

Я тихо пошёл к Васе. Мне хотелось его обнять, но я боялся, что будет ругань. Хотя, увидев меня, он рывком оказался рядом и сжал меня.

— Балда, ты дождаться не мог?

— Не мог, — прокряхтел я, — меня арестовали, Диму побили, нас засунули в машину и, как преступников, собирались везти в тюрьму.

Он отодвинулся и почесал затылок, осматривая меня с ног до головы. Потом, словно какая-то собака, тряхнул головой и спросил:

— Тебя? Арестовали? Тебя?

— Угу, — я достал мармеладку из пачки и протянул ему, — держи, это дорогой мармелад.

— А, ты украл мармелад?

— Фу, — я насупился, — ты чего? Это мне доктор дала!

Он взял мармеладку и засунул мне её в рот.

— Вот и кушай, раз тебе дали. — Он поднял меня на руки. — Как тебя могли такого арестовать?

— Ну, я выпал, потом пить захотелось, знаешь… — я пытался понять, как объяснить, — словно в горле песок. Денег ни у меня, ни у Димы нет, поэтому я решил просто взять и попить прямо в магазине, а потом позвать тебя или кого-нибудь из взрослых.

— За воду? Реально?

— Клянусь какао! — сказал я и засунул мармеладку ему в рот.

Когда дядя Ваня оказался рядом, мы пошли на выход.

— Да вы шутите? — я смотрел на старенькую «Шкоду». — Вы чё, всей толпой приехали?

— Я не виноват, — сказал дядя Ваня, — Миша сам вызвался, а эти уже были в машине.

— Тёма, — Никита махал в окно, — привет!

— Привет, блин…

Вася дал мне сесть посередине и залез третьим. Воспитатель молчал, но на его лице я всё равно видел облегчение. В целом поездка домой вышла спокойной. Правда, дядя Ваня меня всё же удивил.

Когда Васька начал ругать меня из-за Димы, дядя Ваня вступился и сказал:

— Прекрати, он тоже пострадал. И вспомни, кто нам позвонил.

Они активно обсуждали, как можно было принять меня за преступника, а когда я попытался это объяснить, мне чуть ли не хором сказали, что я даже на одиннадцать лет едва выгляжу.

— Просто детдомовец, — махнул рукой Никита, — вот и всё.

— Она откуда знала? — я удивлённо уставился на него. — Я говорить не мог.

— Да просто дичь, — буркнул Васька, — вот как в голову может прийти, что Тёма бухой? Что за бред? Его сдуть наверняка можно, если постараться.

— Эй! — я насупился. — Сдуть нельзя, вообще никак не выйдет.

— Тебя и арестовывать нельзя, — ворвался воспитатель, — даже просто по-человечески. История из ряда вон.

Я пожал плечами и, облокотившись на Ваську, закрыл глаза. Сложно защищать взрослых, когда даже взрослые не согласны.

Дядя Ваня завёл меня к себе в кабинет, не отпуская в группу. Как всегда, я плюхнулся на кушетку и стал ждать, что будет очередной виток разборов уголков моей памяти.

— Ты измотан. В смысле — психически. Это настолько очевидно, что даже проверять ничего не надо.

— Странно, — буркнул я, — вроде нормально, вчера книжку читал. Потом вот гулял, правда, то, что случилось, вышло тупо.

Он попросил рассказать ему всё, как я помню. В том числе про сам приступ и его последствия. Я так и сделал, максимально честно и без утаиваний.

— Понятно. Скажи, а вот так быстро и с такими последствиями у тебя всегда или это чем-то отличалось?

— Я не успел даже выбрать, — пожаловался я, — какой способ использовать, всё сразу началось, блин. А! Ещё у меня так сильно пересохло во рту, — я сжал шею, — слова выходили как наждачка, очень неприятно.

— Я бы спросил у тебя о потрясениях. — Доктор задумался. — Но я знаю историю с Никитой. Кому-то ещё помогал? Или события какие?

— Баба Катя была, я там… — я заёрзал по кушетке, — короче, я там кричал очень громко, прямо под дождём.

— Кричал? Ты? — он усмехнулся. — Тёма, что за новости такие?

— Она моё желание начала обзывать страшным, — сказал я и тут же осёкся.

— Какое?

— Забыть всё до десяти лет.

Я рассказал ему про поход с МЧС, про Оскара, про заброшку и стену желаний. Он слушал молча, лишь иногда задавая уточняющие вопросы. Пытаясь объяснить, на что именно я обиделся, я понял, что уже и не знаю.

Он добавил мне к лечению лекарство, чтобы я быстрее восстановился. Я поблагодарил его за то, что он постоянно появляется и помогает мне.

Я вышел и наткнулся на Никиту, который сидел на полу и крутил в руках игрушку.

— Ты откуда её спёр? — усмехнулся я.

— Да взял у младших, — выдохнул он, — всех забрали на экскурсию, воспитателей нет. — Он поднялся. — Играть не с кем.

Мы прошли в зал, который действительно казался пустым. В зоне чтения сидел старший мальчик в капюшоне, с книгой в руках, и ещё один, кажется, спал, растянувшись на диване.

Я взял какую-то жёлтую машинку и плюхнулся на ковёр. Никита сел рядом, и мы начали дурачиться. Не знаю, может, я и вырос, но это ощущение озорства и удовольствия от простого катания игрушки по ковру и столкновения машинок вызывало у меня смех.

И тем круче было то, что нас довольно скоро стало много. Даже шестнадцатилетние взяли машинки и стали гонять спорткары по полу. Пока я не взял пожарную машину и не снёс их «Феррари» нафиг. Тогда уже засмеялись мы все.

Вот взять меня — я никогда в жизни не смотрел кино. Да, пару раз был в кинотеатре, но это были мультики. А ещё один раз — фильм, который взрослые называют гениальным.

Есть корабль, самый большой для своего времени. Билеты проданы, причал и волны. Вот до этого момента мне было нормально, а дальше начинается историческая трагедия, смешавшаяся с любовной.

Кто-то смотрел, закидывая в рот попкорн, другие сидели, замерев, или вообще отвернулись, занимаясь своими делами. Что делал я? Правильно: плакал, очень сильно переживал, чувствовал боль каждого. Особенно сильно я сострадал не тем, кто в кадре, а всем остальным.

В тот раз всё закончилось тем, что сердце билось на износ, слёзы не заканчивались и била сильная дрожь. Мне очень сложно отнестись к трагедии дистанцированно.

Тогда я узнал новое слово: эмотивный тип личности.

Когда ребята решили включить какой-то фильм, Никита сразу предложил мультики, объясняя, что я не могу смотреть фильмы. Но всем же пофиг, и, если честно, я был этому рад.

Никиту я оставил с ребятами — ему это реально нужно. А мне хотелось пойти и просто поваляться в кровати или прочитать очередной миф.

Закрыв за собой дверь в комнату, я подошёл к столу. Куча разбросанных черновиков рассказов, которые я писал для поступления в лицей. Именно из-за них я старался не подходить к столу: не хотел напоминать себе, что скоро всё изменится.

— Решил убраться? — Воспитатель зашёл в комнату.

— Угу. — Я приминал листы в мусорном ведре. — Можно будет снова здесь сидеть.

— Ты меня так сильно ненавидишь, — начал он, — А потом обнимаешь, споришь. А потом опять игнорируешь. Неужели я так плох?

Мне очень не нравится, что за меня решают, где мне учиться. Поступление в лицей — это просто смена образовательной площадки. Так думают взрослые.

Им плевать на то, что ты окажешься в новой среде с другими ровесниками. И всё начнётся по кругу: ты маленький, ха-ха, ты детдомовец, тебя выкинули родители «как мусор», поэтому ты «мусор». В школе все эти этапы уже позади, а в лицее этому ещё только предстоит начаться.

— Не знаю, — я пожал плечами, — просто вы решаете, как мне жить, даже не стараясь сделать вид, что слышите меня.

— Лицей — это большее будущее, — он вздохнул, — я не знаю, как до тебя достучаться, Артём.

Я вслушался в его слова и прокрутил их несколько раз, пока наконец не повернулся к воспитателю.

— «Это большее будущее», «не знаю, как достучаться», — ехидно кинул я, — вы даже сейчас не постарались меня услышать, так чего удивляетесь? Большее это будущее или нет, вы тоже не знаете. Кто сказал, что я не буду прогуливать? А?

Он приподнял брови и уставился на меня.

— С чего вы это вдруг решили, что я не стану назло вам отказываться писать контрольные? С чего вы решили, что, заставляя меня насильно, потом получите хороший результат? Вы поступаете подло, а ещё более подло то, что вы не дали мне пойти на работу.

— Ладно. — Он хлопнул ладонями о колени и поднялся. — Сейчас я тебя уже точно не слышу.

Он вышел из комнаты.

— Круто поговорили, — пробурчал я и сел за стол.

Не знаю, чего я хотел делать. Настроение стало гнетущим.

«Ты столько сделал, чтобы порадовать их».

«И этим доказал, что они правы».

Всё началось с того, что мой классный руководитель решила, что учёба даётся мне слишком легко. Якобы школьная программа не сможет удовлетворить моё рвение к знаниям. Как только вслух заговорили о лицее, я категорически отказался.

Мои отметки — результат не какого-то там рвения, таланта или одарённости. Это результат моей лени. Да, я лентяй, причём очень сильный. Мне не хочется слушать десять уроков про какие-то уравнения.

Но я люблю литературу и русский язык. Как мне заниматься любимым предметом и не прослыть двоечником в остальных? Я ответил себе на этот вопрос давным-давно: учи все предметы заранее, а любимые оставь на потом, уделяя им всё свободное время.

Так я и делал. Сдав тему на месяц вперёд, я сидел на уроке с «Одиссеей» под партой — и это задевало сильнее, чем если бы я просто не учил. Но мне было плевать: цель достигнута.

«С другой стороны, ты не верил, что поступишь».

— И сейчас не верю, — я лёг грудью на стол.

Как я могу верить в то, что самый большой лентяй на свете пройдёт конкурсный экзамен и поступит? Но отчасти и это двигало мной, когда я писал рассказы к вступительному экзамену.

«И ты его прошёл. Значит, они были правы».

Я улыбнулся. Рассказы были хорошие, сложные — я подал пять. А на экзамене мне велели переписать концовки двум из них: первые две трети не трогать, дальше — как хочешь. Я сидел и переписывал, а комиссия смотрела. Успел.

Я распластался на столешнице с чувством обиды, гордости, радости, предвкушения и злости. И… кажется, это только часть.

— Пиши всегда, когда нет сил, — раздался голос дяди Вани.

Внутри меня оборвалась струна и хлёстко ударила по спине. Я знаю эти строки, я знаю, что будет дальше, я не хочу это объяснять.

— Пиши тогда, когда душа болит,
пиши слезами, будто умер мир,
пиши слогами у памятников плит.

— Зачем вы это прочли? — я положил голову на руки и заплакал.

— А зачем ты такое выбрасываешь? — спросил дядя Ваня.

— Я имею право выкидывать всё, что хочу.

Щелчок замка на двери и приближающиеся шаги. Скрип кровати: судя по нему, он сел именно на мою кровать. У меня сломана пара ламелей, потому что я скакал на день рождения.

— Артём, сейчас все шутки не имеют значения, — он выдохнул резко, — какой мир умер? Но… что важнее, какие такие «памятников плиты»?

— Могильные, — ответил я, не поднимая головы, — чё вы лезете вечно туда, куда я не хочу? Зачем?

— Эти строки можно прочесть как манифест, как категорический императив, — он покашлял, — если бы это написал взрослый.

— Мой императив совсем другой, хотя схож с этим, — сказал я.

— И какой же?

— Императив голоса тех, у кого его нет.

Возникла тишина, в которую аккуратным цоканьем врывалась секундная стрелка часов. Знаю я это молчание, может, именно поэтому я не испытываю никакого желания ни посмотреть на него, ни что-либо говорить.

— Ты ходишь на кладбище? Чтобы там писать? — спросил наконец доктор.

— Нет, я там пишу, чтобы не стоять как идиот у могилы того, кто меня убивал. Это несправедливо. А ещё более несправедливо то, что вы лезете туда, где вы совсем не нужны.

— Почему?

— Потому что это содранная кожа. Я выбросил. А вы подобрали!

— Мне придётся с тобой это обсудить, — он говорил твёрдо, но всё тем же бархатным, нежным голосом.

— Что за бред, — я выдохнул и повернулся к нему, — что вас пугает в этих строках?

— Всё. Будто тебе дышать нельзя, а писать ты обязан. Что за одержимость?

— Уже несколько лет каждую неделю я прихожу на его могилу. Там тишина и стрекот сорок, а ещё растут настоящие голубые ели. — Я усмехнулся и сел на кровать Никиты. — Я брал шишки и относил к нашим белочкам.

— Очень мило. — Он нахмурился. — И почему ты не говорил, что ходил туда?

— Это моё дело, — я пожал плечами, — не хочу оправдываться. Я имею право к нему приходить.

Я поджал ноги и упёрся спиной в стену.

— Мне там никогда не приходило ничего на ум. Что я должен сказать? Что ненавижу? Так это неправда. Что люблю? Но это я и так говорю. Что я больной из-за него? А как мне это поможет вылечиться? И вот я стою и не знаю, что сказать. Просто он в земле, а я на земле.

— А ты хочешь быть на земле? — спросил он тихо.

Я посмотрел на него, не веря, что он мог сказать такую чушь. Мне захотелось понять, какую игру он ведёт и почему задал этот вопрос. Паузане помогла.

— Да, и это наитупейший вопрос, — кинул я.

— Послушаешь меня?

— А я что, просто так сюда сел или с призраком общаюсь? — всё так же зло ответил я. — Вам же плевать, вы просто лезете и всё. Куда я денусь?

— Я не лезу. — Он замотал головой. — Нет, Тём. Ты ошибаешься, считая, что я лезу. Я очень боюсь на самом деле.

Я удивился и посмотрел на него, пытаясь нащупать хоть один признак лжи.

— Да, я иногда вынужден залезать в то, что пишут дети. Хотя бы потому, что это помогает вовремя понять: кому-то нужна помощь. В твоём случае… — Он помахал листком. — Мне есть о чём переживать.

— О чём? — я вытянул ноги. — Слушайте, я не хожу на могилу, чтобы писать. Я пишу там, чтобы не молчать. Вот и всё. И я не заменяю свою жизнь, игры, друзей и даже вас — строками.

— Это всё, что я и хотел услышать. — Он улыбнулся и встал. — Прости, что так ворвался к тебе, хорошо?

— Как вы узнали, что это моё? — я задумался. — Я выкинул это в зале…

— Твой почерк я узнаю всегда. — Он усмехнулся и вышел из комнаты.

Я поправил постель Никиты и ушёл на улицу с листком, который дядя Ваня решил оставить. Меня никто и не заметил, когда я выходил. Вечер утопил город в темноте по самые фонари.

Куда мне идти и зачем, я не знал, просто хотел выгнать плохие чувства. В голове боролись благодарность к дяде Ване и Волку — и сильная злость на них. Будто люблю и ненавижу.

«Как папу?»

Я остановился, чтобы возмутиться этой мысли. В сжатой руке — свёрнутый листок со стихами.

— Какого чёрта? — я смотрел на листок в вытянутой руке.

Мне ужасно не хотелось его выкидывать, словно это что-то дорогое и нужное, а я лишь из вредности хочу от него избавиться. Решив, что ещё не отошёл, я пошёл дальше, пряча лицо от прохожих.

Я даже не заметил, как прошёл ворота городского кладбища. Когда позади остался поворот и до могилы отца было всего несколько шагов, темнота стояла такой густой, что казалось, её можно ухватить, как одеяло, и содрать.

— Привет, пап, — я подошёл к его плите и положил листок к букету свежих роз.

— Артём? — раздался голос, и я от страха упал на скамейку у оградки.

Мамин голос.

Я поверил, что он звучит у меня в голове. Я испугался, что окончательно схожу с ума, и заплакал.

— Видит Бог, я не хотела тебя пугать. Я и не надеялась даже встретиться, тем более здесь.

— Ты у меня в голове?

— Чего? — раздался смешок. — Вот, видишь теперь?

Она включила экран телефона, и я увидел, как она сидит на сырой земле, прижавшись к оградке напротив меня. Так громко я ещё не выдыхал.

— Пипец, я подумал, что уже совсем псих. — Я постучал по голове. — Что ты мне показалась!

— У тебя проблемы с этим, да? — грустно сказала она и выключила экран.

Странное это было ощущение: знаешь, что вот она, в трёх-четырёх метрах, а не видишь. Внутри было спокойно и даже безопасно.

— Да, очень большие проблемы, — выдохнул я.

— Мне невыносимо жаль, Артём. — Голос у неё дрожал. — Но ты лучше меня, сильнее и мудрее. Ты победишь все эти болезни.

— Расскажи про себя, мам?

— Про себя-я-я? — протянула она. — Я даже не знаю, что ты хочешь знать.

— Всё, только не подходи, пожалуйста, мне намного проще, когда между нами темно, — я выдохнул, — так странно, но… мне спокойнее так.

— Да, хорошо, — она усмехнулась. — Когда я уходила, мне сообщили, что у меня рак, и знаешь, когда ты находишься на грани смерти…

— Да, это я как раз хорошо знаю, — по-доброму усмехнулся я.

— Да… вот. Я подумала, что не хочу, чтобы ты видел, как я умираю. Он тогда напился впервые. Узнал, что я заболела, и бил стены руками.

— В смысле? — я даже вытянулся. — В смысле впервые, ма-а-а-ам?

— В прямом, он до этого никогда не пил. — Она вздохнула. — Слушай, я тоже дура: обрадовалась. Он успокоился, я обработала его руки и пошла к тебе. Ты лежал в новой кровати. Тём, я клянусь тебе, мне было невыносимо больно уходить, но позволить тебе жить с памятью о том, как мать иссыхает, я не могла.

— Мне всё непонятно, — я замотал головой, — тогда… почему ты приходила в больницы?

— Нет, я там проходила химию, а врач, которая меня лечила, сообщала, когда ты появлялся. — Она заплакала. — Это всё идиотизм. Только мой. Страх перед смертью и твоим отцом.

— Почему?

— На химии умерли люди, с которыми я её проходила. В какой-то момент стало страшно, и я пошла попрощаться с тобой, обнять тебя. Но он не дал. Он избил меня за то, что я вас бросила, и выгнал. Поэтому я очень боялась его, но ещё я боялась пропустить химию. Мне казалось, что если я вылечусь, то смогу тебя забрать.

— Я думал, что он всегда был плохим, — выдохнул я, — а внутри хотел верить, что это болезнь.

— Нет, он был очень хорошим, работал на заводе в три смены. — Она усмехнулась. — Зарабатывал копейки, но всё равно каждый день нёс мне розу. А тебе — обязательно новую игрушку: небольшую, такую мягкую, знаешь, раньше продавались на кассах, размером с ладонь.

— Ха, я даже не помню. Расскажи про себя дальше. Как ты оказалась со мной на первое сентября? Когда ты вылечилась?

— Тогда и вылечилась. Двадцать восьмого августа мне закончили курс химии и назначили вернуться через полгода, чтобы подтвердить результат. Он меня не пустил, сказал, что убьёт, если увидит. А я не знала, что делать, но понимала, что ты меня особо не любишь и мало знаешь. — Она сделала паузу. — Всё так неправильно, Артём, я так виновата перед тобой.

— Я не понимаю. — Я замотал головой. — Вот мне семь лет, он тебя не пускает ко мне, бьёт меня. Почему не вызвать полицию и не забрать?

— А, ты думаешь, я не старалась? Я ходила в опеку каждый день, умоляла на коленях. Но он их убедил, что я бросила и не приходила. Говорили, что даже ты подтвердил: не знаю такую.

— Возможно, я не помню.

— Когда мне позвонили и сказали, что он избил тебя и ты оказался в больнице… — Её голос дрожал. — Я сказала, что лично приду за ними, если они не заберут тебя.

— Ну там трещина вроде была и рёбра сломаны, — уточнил я.

— Трещина… Тём, это тоже опасно. А потом они мне сказали явиться в больницу: прямо там всё и объявят.

— Уже было поздно, — я выдохнул, — я устал надеяться, что ты меня заберёшь. Я не мог смотреть, как ты уходишь. Во мне уже жила ненависть к тебе.

Стало тихо. Говорить не хотелось.

— Можешь подойти? — попросил я.

— Ты уверен?

— Да, сядь рядом, пожалуйста.

Ветер зашелестел, скрывая её шаги. Внутри нарастала тревога, а мне хотелось узнать, что такое мама. Боль может и дальше меня давить, но почему не попробовать?

Запах лаванды и цветочной сладости обдал сбоку. Она села рядом и положила ладони на колени.

— Обними меня как настоящая мама, — я боялся поднять голову, — как настоящего сына. Я хочу почувствовать это… можешь?

Она наклонилась и взяла меня на руку. Я так сильно старался расслабиться, говорил себе: давай, ты сможешь! Сейчас обмякнешь, захочется спать, как с дядей Ваней, и всё, тогда можно будет жить с ней!

«Почему мне так страшно?»

«Ведь она не такая плохая, теперь я знаю».

Моя голова прижалась к её плечу, но не легла — напряжённо вдавливалась.

«Она мне чужая, пахнет опасностью».

«Пахнет опасностью».

— Пахнет опасностью, — сказал я тихо, — можешь обратно опустить?

Я не двигался, не пытался дёрнуться или убежать. Головой осознавал, что ничего не грозит моему здоровью. Но тело было не согласно: оно считало её очень опасной. Сердце билось так, будто сейчас вырвется из груди, а дрожь шла крупная, почти невыносимая. Страх был животный, древний, не похожий на мысль.

И всё равно я держал себя в узде.

— Мне сказали, я подрос, — я усмехнулся, — сейчас я вижу, что они правы.

— Да? — она улыбнулась.

— Да… — я опустил голову. — Знаешь, раньше, когда чувствовал запах опасности, я отдавался ему целиком. Бежал, плакал или уходил в пустыню. Сейчас всё иначе.

— Почему опасность, Тём, я никак не могу понять.

— Не я решаю, мам… — я поднял голову на неё, — это ощущение, его не убрать. Я знаю точно.