Всем привет
Прошло уже почти два месяца с последнего рассказа. Было бы нечестно просто пропасть и ничего не сказать.
Я не хочу писать пост ради поста. В моём понимании текст должен нести опыт. Поэтому сегодня — про ошибку.
Меня читают ребята из детских домов. Я это знаю. И этот текст действительно может помочь именно им — таким, как я. Для остальных он, скорее, будет просто полезной информацией.
В детский дом я попал в десять лет. Тогда существовали разные правила, которые касались каждого. Большинство из них очевидны и даже прописаны. Но есть и другие — те, которым никто не учит вслух. Их узнаёшь только на собственном опыте.
Одно из таких правил: никогда не говори о своих слабостях и прошлом.
Потому что слишком часто нас вынуждают рассказывать, как мы здесь оказались. И слишком часто в ответ мы получаем жалость.
Сначала это даже кажется приятным: тебя жалеют, сюсюкаются, дают сладости, делают поблажки. Но чем старше становишься, тем сильнее это начинает раздражать.
Мы не изгои. Но почему-то сами начинаем себя такими чувствовать. И странные взгляды одноклассников, когда они узнают, что ты из детского дома, постепенно тоже становятся чем-то привычным.
У каждого из нас за спиной своя трагедия. Она заставляет чувствовать мир глубже, острее. Поэтому мы заранее представляем, что подумает человек, если узнает наше прошлое.
Для тех, кто не знаком с детскими домами, поясню: почти все дети здесь — выученные эмпаты. В разной степени, но это не так важно. Жалость ты почувствуешь в любом случае. А нам нужна не жалость, а присутствие и понимание.
Меня это правило полностью устраивало. В жизни я почти никому ничего не рассказывал. Любая попытка его нарушить заканчивалась той самой липкой жалостью, от которой хотелось провалиться сквозь землю.
И всё же, чтобы показать, насколько фатальной может быть ошибка, мне придётся это правило нарушить.
Я всегда был очень стройным мальчиком. У меня никогда не было мыслей вроде «надо похудеть» или «надо оставаться худым».
Но до детского дома, меня били за то, что я просил еды.
Именно из-за этого у меня появилось расстройство пищевого поведения.
Суть болезни в том, что я не чувствую голода. Приём пищи вызывает тошноту или рвоту, а иногда — сильную слабость.
В детском доме мне всеми силами пытались помочь. Но по своей глупости я часто отмахивался от помощи или обманывал взрослых.
Я пытался вспомнить, сколько раз лежал в больницах с истощением. Кажется, около шести.
И всё же я никогда не сдавался. Даже не думал об этом. Иногда получалось держать режим, иногда мешали обстоятельства.
В целом я довольно счастливый подросток. Да, иногда хочется, чтобы рядом был взрослый — просто обнял и побыл рядом. Но такое редко возможно. Воспитателя или врача при всём желании не воспринимаешь как «своего» — это их работа, а не зов сердца.
Для тех, кто не знаком с жизнью в детском доме: мы не считаем воспитателей родителями. Более того, мы даже боимся получать от них больше внимания, чем остальные.
Но при этом наши воспитатели — хорошие люди, которым не всё равно.
В конце прошлого года один из них отвёл меня на обследование. Оказалось, что мне нужно принимать гормон роста — его не хватает.
И всё бы ничего, но уже в начале февраля в моей жизни появился человек. Назовём его Димой.
Я не смог его «прочитать» — моя эмпатия не сработала. И тогда у меня впервые возникла мысль: а что, если нарушить правило и рассказать о себе?
Кто меня читает, знает: я пишу честно. Поэтому сразу сказал Диме — не жалей меня. Я это ненавижу. И начал постепенно рассказывать о своём прошлом.
И странно: он не жалел меня. Хотя был старше на пару лет. Наоборот — поддерживал.
Чем больше мы общались, тем сильнее мне хотелось быть рядом с ним. Хотя бы в чате.
— Артём, иди кушать, — позвал воспитатель.
На кухне был стейк. Это уже стало традицией: раз в неделю воспитатель покупал его в надежде, что я поем.
Мы с Димой в тот момент переписывались, шутили. Но на кухне нельзя пользоваться ни телефоном, ни ноутбуком. И когда я сел за стол, внутри было только одно желание — быстрее закончить и вернуться.
Я очень хорошо помню этот момент: запах и какое-то странное, незнакомое чувство.
Тогда я не придал этому значения.
Откусил раз. Потом ещё. И так — пока не съел всё.
В голове было только одно: скорее вернуться к компьютеру. У Димы другой часовой пояс — на четыре часа вперёд.
Я вскочил из-за стола и побежал в комнату.
Тогда я впервые потерял сознание.
Никому об этом не рассказал. Правило же.
Диме тоже ничего не сказал. Мы продолжили общаться.
А через час я снова очнулся на полу.
Было уже поздно. У Димы почти полночь. Я решил, что просто сильно устал, и лёг спать.
Честно говоря, я даже не помню, как заснул. Помню только мысль:
«Надо же. Оказывается, я могу есть мясо. Почему раньше не хотел?»
На следующий день, а это был выходной, воспитатель снова сделал мясо. На этот раз я ел в его присутствии. Я правда был голоден, мне нравился вкус, и меня не тошнило. Наверное, проблема была ещё и в том, что я даже не задал себе вопрос: почему меня ничего не беспокоит?
Этот день я помню уже слишком фрагментарно. Больше всего — как поднимаюсь с пола. Или оказываюсь на руках Никиты, братика по комнате. Или вообще, блин, в шкафу.
Последнее, что я запомнил отчётливо, — боль: в груди кололо, не хватало дыхания, в глазах темнело.
Очнулся я уже в реанимации.
Мы слишком привыкли винить во всём себя.
Отец бьёт? Значит, ты плохой.
Взрослый тяжело вздохнул? Значит, ты его разочаровал.
Поскользнулся и испачкал куртку? Ты виноват.
Прилетели НЛО? Ну, тут тоже, видимо, не без тебя.
Для кого-то это может звучать странно или даже смешно. Но это действительно так работает. Как говорит наш психотерапевт: «вина без вины».
Тогда я спросил врача, почему я в реанимации.
Он ответил, что они пытаются меня спасти. И если я хочу с кем-то попрощаться — самое время это сделать.
Я очень хорошо запомнил его фразу:
«Прости, но я вообще ничего не могу обещать. Не тот случай».
Он не врал. Я это понял сразу.
Ситуация бесила донельзя: руки привязаны к бортам медицинской кровати, в левой — капельница, в носу — зонд для питания. Всё тело трясло. Как при ознобе, только реже и гораздо сильнее.
Из разговоров врачей я понял, что мой диагноз — синдром возобновлённого питания.
Меня это даже смешило. Всю сознательную жизнь все значимые взрослые пытались помочь мне начать нормально есть. Стоило мне два раза поесть как человеку — и вот я уже здесь.
Представьте картину: реанимация, мониторы пиликают, все разговаривают шёпотом. А Артёмка лежит и смеётся в голос. Ну а что — слабоумие и отвага.
Медсестра там была очень добрая. Всё плакала рядом, а я, трясущийся, пытался ещё и шутки шутить. Сейчас, кстати, мне за это стыдно. Представляю, как жутко это выглядело со стороны.
Но таков уж я: смеюсь, когда пробивается очередное дно. Мне будто каждый раз мало.
Кстати, вот вам важная штука. Если после долгого голодания или недоедания резко начать есть, можно умереть. Внутри нас есть такие вещества — электролиты.
И вот оказалось, что после этого мяса они у меня резко просели. А без них, как назло, нормально не работают ни сердце, ни мозг. И, видимо, даже шутки.
Я там постоянно засыпал и просыпался. Наверное, каждые двадцать-тридцать минут. И всякий раз, открывая глаза, я знал: в следующий раз могу уже не проснуться. От этого в голове всё становилось каким-то слишком резким, слишком ясным, слишком большим.
Вы меня знаете: я люблю задавать вопросы и искать причины. И тогда главное, что я понял, было очень простым: в реанимацию меня привело не мясо.
Меня подвело наше правило.
Если бы я сказал воспитателю, что потерял сознание, меня бы сразу отвезли в больницу. Если бы Никита больше доверял взрослым — тоже.
Наши защиты бывают интересными. Иногда даже полезными. Но тогда я впервые по-настоящему пожалел, что при всей своей критичности и любви к саморефлексии ни разу не поставил это правило под сомнение.
Это были самые ужасные пять дней в моей жизни.
Сначала ты лежишь и смеёшься. Потом устаёшь от мокрых глаз медсестёр и врачей. От того, как они виновато отводят взгляд. И, наверное, это одно из самых страшных чувств: видеть, что люди стараются изо всех сил, но сами понимают, что шансы у тебя — как в лотерее.
Они хотели приободрить меня. Но в карточке уже давно было написано слово «гипервигильность».
Если коротко, это означало: мальчик точно знает, когда ему врут.
Но на пятый день я всё ещё дышал.
Потом зашли врачи и дали мне мармеладку. Я съел её, они минут пять смотрели на мониторы, а потом один из врачей спросил:
— Кем станешь, когда вырастешь?
Вот бы все взрослые умели так.
Я ответил что-то смешное, кажется, про Свинку Пеппу, — и впервые за долгое время нормально уснул.
Потом было ещё несколько дней в реанимации. Мы уже чаще разговаривали с врачом. Он и объяснил мне, что произошло.
Мне нельзя было резко начинать есть большими порциями.
В идеале, если у тебя РПП и ты вдруг почувствовал голод, сначала нужно позвать взрослого и немного потерпеть. Я знаю: терпеть в такие моменты почти невыносимо. Но рядом должен быть врач или хотя бы человек, который сможет следить за твоим состоянием.
Когда меня выписали, врач очень строго запретил мне снова есть в таких количествах. Сначала — совсем понемногу. Следить за состоянием. Не спешить.
Сейчас прошло уже достаточно времени. Сегодня я питаюсь как обычный здоровый подросток. Получаю удовольствие не только от сладкого, но и от самой обычной еды.
Но куда важнее другое.
Я, может быть, и не начну рассказывать воспитателю о каждой своей проблеме. Может быть, даже никогда не научусь полностью доверять взрослым.
Но любой взрослый, который отвечает за меня, должен знать, если мне плохо.
Мы умеем врать. Умеем скрывать. Нас этому научила жизнь «до».
И я очень надеюсь, что моя история научит кого-то другому: не скрывать боль от воспитателей.
Это слишком опасно.
Потому что я правда мог уже не написать этот текст.
Теперь — про писательство.
Когда я начал общаться с Димой, у меня почти полностью пропало желание писать. Наверное, потому что все силы и все слова уходили туда — в сообщения. Раньше моей нормой было от пятнадцати до пятидесяти тысяч символов. С ним выходило ещё больше.
И всё же тогда я продолжал писать. И «Тяжёлый воздух», и «Пока мне пятнадцать».
А вот после больницы меня будто отрезало.
Сегодня я снова много писал. Очень много. Почти всё удалил.
Но, если честно, я никуда и не уходил.
Я продолжаю писать. Просто сейчас эти тексты — не для публикации.
Поэтому вопрос не в том, стану ли я снова писать.
Я уже пишу.
Вопрос в другом —
когда я снова буду готов это показать.
