Никита. Мой братик, который смог поддержать меня. Находил очень странные шутки, над которыми все смеялись. В первое наше знакомство он нагло подсёк мою ногу, отправив меня, как балерину, в полёт. Но что я знаю о его боли?

Мы лежали на траве, а я знал: мы не уйдём, пока я не увижу правды.

Его папа приезжал к нему на очень тёмном и с виду дорогом джипе. Рядом всегда были какие-то суровые мужчины в пиджаках. Многие братики из-за этого недолюбливали его и сторонились.

Мама попрекала его жизнью, которую на него потратила. А он не чувствовал к ней никакой любви. Его били её сожители. Он не выдержал, и он просто написал куда-то в государственные службы жалобу и добился, чтобы его забрали.

— В этом что-то не сходится, — я случайно сказал вслух, — ответишь теперь мне на пару вопросов?

— Ха, — он протёр глаза рукавом и приподнялся, — ну валяй.

— Что самое плохое с тобой случилось, пока ты жил с мамой? Только вот не сравнивай со мной, говори именно от себя. Что для тебя было самым ужасным?

— Я проснулся от того, что меня душат, — сухо сказал он, — просто какой-то мужик взял за шею и держал. Я тогда уже попрощался с мыслью выжить, но внезапно мама сильно его ударила, и он отпустил меня.

Я молчал и смотрел на него. Никита смотрел на звёзды и даже не думал поворачиваться ко мне.

— Он тогда завопил на неё: «Дура, что ли? Сама же просила от щенка избавиться».

Братик сжал губы, и его скулы напряжённо выпирали. Глаза закрыл так сильно, что даже лицо исказилось.

— Мне каждый день это снится, — он посмотрел на меня. — Как она его просит. Почему она так поступила, Тёма? — Никита разревелся и утянул меня к себе.

— Потому что она преступница и, может быть, больная, — я старался не материться и не расклеиться, — но тебя я теперь сдам, Никита. Я не смогу сам тебя вытащить.

После этой фразы меня и захлестнуло, да так сильно, что я просто вжался в него и плакал, словно это моя мама поступила настолько ужасно.

Я сжимал его изо всех сил, а сам думал о том, какие же ещё ужасы могут выдумать взрослые.

Ещё минуту назад я верил, что есть какое-то общее правило для взрослых: не обижать детей, защищать беззащитных. Но эта история пробила во мне дыру, и я уже не понимал, за что держаться.

Дядя Ваня научил меня одной хитрости: прислать ему любое сообщение и включить передачу геолокации. Это значило, что я в самой большой опасности. Он обещал, что не будет меня ругать за это и сразу же придёт.

Я достал телефон, отправил ему геолокацию и какой-то случайно набранный текст. Прижал голову к Никитиной и прошептал:

— Извини, братик.

— Ты уже сообщил? — усмехнулся он.

— Да, — я поднял телефон и показал ему, — уже сообщил.

— Как ты понял, а? — выдохнул он.

Как объяснить, что я ничего не понял, а просто почувствовал? Меня не покидало ощущение, что отвечать необязательно.

— Я никогда ему не говорил про это, — сказал Никита.

— Дяде Ване? — я удивился. — Мне казалось, ты ему веришь…

— Не верил, — он усмехнулся, — я смотрел на тебя и думал, что нужно попробовать, но каждый раз просто молчал с ним.

В его голосе что-то сдвинулось. Это было необычно — раньше моя голова не пыталась его сканировать.

— Чего ты боишься так сильно? — я вжался в него сильнее.

— Меня не запрут?

— Не знаю, — выдохнул я, — но вообще не должны. Ты же просто хотел узнать, как не остаться с этим одному, да?

— Я очень боюсь, что не смогу удержаться, — он заплакал, — что буду как Лёша. Я хожу и везде вижу опасность. Меня это так сильно пугает!

— Нет такого выхода, — я приподнялся и посмотрел ему в глаза, — это обман, понимаешь?

— В смысле?

— В прямом. Ты думаешь, что там не будет боли, — я прикусил губу, — но что, если там непрекращающаяся боль? Здесь ты ещё можешь позвать. А там уже нельзя будет вернуть назад.

Я уселся у его ног, цепляясь за мысль, которая так складно собиралась у меня внутри.

— Где здесь? — он приподнялся, сравнявшись со мной. — Где я свободен?

— В детском доме, на улице, везде. Пока есть те, кому ты нужен, ты ещё можешь выбирать.

— Странная свобода, — усмехнулся он.

— Может, обычная свобода — это когда ты никому не нужен, — я развёл руками, — а настоящая… настоящая, наверное, когда ты специально несвободен. Когда есть кто-то, кто не даст тебе пропасть. Сколько раз ты мне помогал не уйти в себя? Сколько раз вытаскивал? Сколько раз просыпался от кошмара, а рядом был я?

— Поэтому кнопка — херня.

— Да, поэтому она не про уход, — я вспомнил слова дяди Вани, — а про право попросить стать несвободным. Про право выбрать помощь и не брать на себя вот это, что у тебя здесь, — я положил руку ему на грудь, — не бороться с этим одному.

— Это ты такой сильный, Тёма, — он заплакал, — а я последнее время, знаешь? Каждый раз боюсь, что не выдержу.

— Сильный… я эту кнопку жму как ненормальный, — я выдохнул и опустил голову.

— Чего?

— Того, Никит. Я не справляюсь один. Вот даже взять сегодня: попросил помощи мамы, чтобы она позвала воспитателя; испугался полицейских и уже начал уходить в себя, но посмотрел на тебя — и ты всё понял; испугался за тебя и позвал дядю Ваню.

Я откинулся на руки и уставился в звёздную бесконечность. Я подумал, какой я ничтожный по сравнению с ней. Но что эта бесконечность без меня?

— Я никогда не был один, — тихо сказал я, — с десяти лет я всегда был с кем-то, кто оберегал и помогал. Сначала дядя Ваня, потом воспитатели, Денис, ты и все братики. Особенно Васька, так что ты ошибался: это не я сильный, а мы вместе сильные.

— Я идиот, — он усмехнулся, — я всегда думал, что стоит мне сказать кому-то — и всё, я проиграл, струсил. Даже сейчас мне было стыдно, что ты понял.

Наверху холма за нами послышался звук тормозов. Никита быстро набрал воздуха и, задержав дыхание, посмотрел на меня. Мне было жаль его, но внутри я знал одно: сейчас мой поступок должен помочь ему начать справляться с этой болью. Тем более он знал: я поступил бы так же.

— Если меня закроют, я буду представлять, как щекочу тебя до потери сознания.

— Мне сейчас вообще страшно, — нервно хихикнул я, — как я ему это объясню?

За братиком выросла большая тень. Следом ещё одна. Дядя Ваня и воспитатель. Они оба приехали ко мне. Ко мне. Мне так сильно захотелось плакать, что я не удержался. Тёплые капли стекали по лицу, а я был счастлив.

— Здарова, бойцы, — Волк спустился первым, — кто вас обидел?

— Жизнь, дядя Миша, — сказал Никита и приник к воспитателю.

— Ага, — он почему-то стал серьёзным, — Тёма, придётся объяснить!

Дядя Ваня справился со склоном и сел прямо на траву рядом со мной.

— Погода великолепная, — он приобнял меня, — какое небо, да?

Он всегда умел сделать так, что становилось не страшно и можно было просто быть. Кажется, я даже громко выдохнул.

Никита дрожал, и это было заметно: даже воспитатель удивлённо переглянулся с дядей Ваней. Доктор потирал мне спину, пока наконец не отклонился в сторону и не спросил:

— Помощь Никите нужна, да?

Я кивнул и прижался к нему от облегчения.

— Да ладно? — воспитатель вскинул брови и посмотрел на братика через плечо.

— Рассказывай, — подтолкнул меня дядя Ваня, — никто наказывать не будет.

— Ему очень больно, — начал я, — он страшные вещи думает, ну… как Лёша.

Волк резко сжался и притянул Никиту сильнее, а братик не удержался и взвыл сквозь слёзы, уже не пытаясь сдерживаться.

— А причину знаешь? — спросил доктор.

— Его мама, — у меня не хватало воздуха, — она… она просила дядьку сделать с ним страшное.

Никита закричал в грудь воспитателя, который уже сам сидел с мокрым лицом и сжатыми скулами.

— Ему снится очень часто, — я продолжал, — раз пять в неделю, как мама просит кого-то об этом.

— И ты молчал? — тихо спросил дядя Ваня.

— Я не знал, — я опустил голову, — он кричал, я подходил и обнимал, но никогда не знал, что ему снится, понимаете? — я заплакал. — Я бы сказал, дядя Ваня! Честно! Но я не знал!

— Ну-ну. — Он прижал меня к себе. — Всё, не плачь.

Мы сидели как в каком-то кружке и соревновались, кто дольше проплачет. Я чувствовал, как внутри становится легче. В последнее время я старался ловить такие моменты. Мне хотелось понять, как возвращать себя к спокойствию.

Взрослые молчали, Никита уже тихо подрагивал у Волка под боком, а дядя Ваня настойчиво продолжал гладить мне спину. Братик боялся, что его запрут, и его страх перешёл ко мне и требовал, чтобы я его закрыл.

— Вы его не закроете? Он этого боится, — я посмотрел на дядю Ваню.

— Нет. — Он переглянулся с воспитателем. — Закрывают тогда, когда человек не позволяет себе помочь или когда ему прямо сейчас нужна особая защита.

— Никита знал, что я позвал вас, — выдохнул я, — значит, позволяет, да?

— Ну он же здесь, — дядя Ваня улыбнулся мне, — значит, он сильный и готов принять помощь.

Я так обрадовался этим словам, что чуть не подпрыгнул. Совсем забыв, каково сейчас Никите, я начал дёргать его за ногу, пока он не посмотрел на меня.

— Ты сильный! — я улыбался.

Никита тяжело выдохнул и, будто старый мотор, сперва выдал смешок, потом ещё один — и разразился смехом.

Дядя Ваня переглянулся с воспитателем, и они безмолвно договорились убрать меня от Никиты. Воспитатель встал и, потянув меня за руку, повёл к машине. Старая зелёная «Шкода» стояла с открытой дверью и тихо тарахтела.

— Вы не злитесь?

— Совсем дурак? — он потрепал меня по волосам и сел напротив на корточки. — Я тобой горжусь. Ты позвал нас и не побоялся — ты помог Никите, понимаешь?

— Но не помог Лёше, — я опустил голову.

— Вот здесь я буду ругать, — он повысил голос, сделав его суровее, — Лёша, Никита и кто бы то ни было — они не твоя ответственность, понял? Если ты смог помочь, позвав на помощь, — молодец. Не смог — это не твоя вина и не твоя обязанность.

— Но я чувствовал, что Лёше плохо, — я говорил, глядя на асфальт, — видел, как вы гордитесь, какой он радостный, но не знал, как сказать вам про него и не показаться психом.

— Знаешь, чья в этом вина? — он поднял мою голову за подбородок. — Моя, Ивана и других воспитателей. Это мы слишком поверили в его радость. И нам с этим жить, не тебе.

Он обнял меня и как-то неловко, слегка грубо, явно подражая дяде Ване, начал поглаживать по спине. От очередного тычка из меня вылетел воздух, и я засмеялся.

— Вы ужасно это, блин, делаете!

— Ой, какие мы нежные, — он отстранился и почесал затылок, — не умею я это, извиняй, боец.

— Хи-хи-хи, — мне стало смешно, — знаете, чё я представил?

Он прищурился и выдал:

— Пакость какую-нибудь!

— Не, я представил, что вы сказку на ночь читаете.

— Ну! — он махнул рукой. — Сказал же: пакость. Ты вообще какая сказка, боец? В четырнадцать лет ещё вот только сказок нам и не хватало!

Мы ехали как-то странно: воспитатель пытался сделать вид, что сесть вперёд — это как выиграть. Но я видел, как сзади Никита приник к дяде Ване и выглядел если не довольным, то точно спокойным.

Вообще это было странно: обычно он сторонился доктора и искал любой способ не пойти на сеанс. Отмахивался: мол, ему это не нужно, у него-то нет трагедий.

А меня занимал лишь один вопрос: я всегда читаю людей, вижу их насквозь и почти всегда знаю, что стоит за их поступками, какие причины, какая боль. Но я даже не задумывался, почему никогда не читал братика.

«Получается, я не вижу всего, просто убедил себя в обратном».

— Да… — внезапно вслух сказал я.

Я посмотрел на дядю Ваню: лицо в морщинках, глаза слегка прищурены.

— Я не чувствовал этого, — я кивнул на Никиту. — Почему?

— Он твой брат, близкий человек, — спокойно ответил доктор, — не было угрозы. Может, поэтому и не почувствовал. Кто знает?

Мы ехали медленно, а когда добрались, воспитатель взял меня и повёл в нашу группу. Никита остался с доктором и вернулся уже после отбоя.

— Не спишь? — он сел на ковёр у кровати. — Я тебя люблю, знаешь?

— Знаю, я тебя тоже люблю, — мне стало очень тепло внутри.

— Он, оказывается, хороший.

— Дядя Ваня?

— Ага, — Никита встал и, скинув одежду, забрался на кровать, — чего я его так боялся… Ты тоже вначале боялся?

— Две недели, — меня передёрнуло от моей же тупости: я вспомнил, как глупо себя вёл. — Он не отходил от меня две недели. А я молчал, боялся каждого его шороха. А потом он меня обманул.

— Чего?

— Он попробовал меня вытянуть на разговор. Придумал какую-то ложь, а я сразу почувствовал и испугался.

— Да блин…

— Ну, я сказал, что он врёт, — я лёг на спину и смотрел в потолок, — что больше нам не нужно пытаться говорить. Я ему не верю.

— Да ну нафиг, и как он тебя разболтал?

Я повернулся к нему, но видел лишь блики в открытых глазах.

— Он сознался, что правда соврал. А потом объяснил, почему, и сказал: «Теперь я вижу, как нужно с тобой говорить, обещаю уважать твои правила». И подарил мандарин, — я засмеялся, — а я их не пробовал до этого. Ну, точнее, пробовал один раз. Мне тогда учительница подарила, знаешь, такую мини-шоколадку и один мандаринчик.

— Можешь рассказать? — тихо спросил он. — Или это больно?

— Могу, — мне было больно, но я знал, что это уже в прошлом, — я сделал уроки, очень красиво вывел всё в тетради, убрал в рюкзак и из него достал это. Ну, помню, что положил в рот — и это был взрыв!

— Хы!

— Да, такой бархат во рту, и немного щипало от мандарина, — перед глазами всплыло полное воспоминание, — подошёл папа, увидел и ударил меня. Он решил, что я не делал уроки, а просто сижу и кушаю.

— Тёма, ну это… — он зашуршал на кровати, заёрзал, — ты точно не выдумываешь? За что тебя было бить-то?

— Не выдумываю. Ему не нравилось, что меня кто-то покормил. Не знаю, Никит, он просто болел, наверное. Я правда не знаю.

Мы ещё долго болтали о каких-то мелочах, о людях вокруг, о воспитателях. Я несколько раз слышал собственный храп и просыпался, боясь заснуть первым. И как только я побеждал сон, на лице вырастала улыбка от того какая это глупость.

— Почти полночь, — Никита зевнул, — давай уже спать.

Не помню, ответил ли я на самом деле или мне уже приснилось. Вскоре я отпустил этот день со всем, что в нём было. А в голове играла музыка из машины Волка — та самая, про новый поворот и неизвестность впереди.

На часах было без десяти шесть утра, когда я проснулся и с удивлением заметил Волка, который стоял в дверях и прикладывал палец к губам. Он поманил меня рукой.

Я взял одежду и вышел из комнаты, а воспитатель очень аккуратно закрыл за нами дверь и подтолкнул меня в сторону кухни. На кухне пахло какао, а из окна лился серебряный свет.

Усевшись на свой стул, я держал одежду и зевал, и смотрел, как воспитатель наливает мне сладкий напиток.

— Держи, Тём, — он поставил кружку и сел рядом, — мне нужно с тобой по-честному поговорить. Об очень важном.

Я подержал нос над кружкой и посмотрел на воспитателя.

— Это взятка?

— Не шути, — он явно нервничал, — мы вчера очень поздно закончили с Никитой. Ему нужно, чтобы ты был рядом.

— В смысле? — возмутился я. — Он не любит ходить в лес, а я не люблю ходить туда с кем-то… Чем я должен ему помочь?

— Ничего ты не должен, — он заёрзал на стуле, — слушай, я не умею сглаживать углы, можно прямо скажу?

Я кивнул ему и сильно зевнул. Получилось так странно, что даже Волк усмехнулся.

— У нас есть два варианта, — он выпрямился, — либо запретить ему выходить, либо отпускать с кем-то.

— Вы дураки? — уже я усмехнулся. — Запирать Никиту? Он убежит, и всё. Никогда не поверю, что вы так сделаете!

— И как за ним следить?

— Да легко, пусть сам вам всё рассказывает, — я пожал плечами, — хотите, я его уговорю?

— Сможешь? — он прищурился.

— Смогу, это легко.

— Хорошо, тогда жду вас обоих. — Он потрепал мне волосы и встал. — Я сам не хочу его запирать, Тём. Просто есть правила, нам нужен нормальный компромисс.

Он вышел, а я сидел с кружкой какао и не понимал, в чём смысл ограничивать свободу таких, как Никита. Это всё равно что держать воздух в клетке.

Закончив с какао, я стоял под горячей водой в душе и ждал, пока пар не закроет всё вокруг. Для меня это было игрой: стоишь в густом пару, как в тумане, и только ноги чувствуют опору.

Вскоре мне это надоело, и, выбравшись из душа, я пошёл в нашу с Никитой комнату.

— Вставай, — я толкал братика, — слышишь?

— Чё ты не спишь? — потягивался Никита, щурясь от света из окна.

— Тебя хотят запереть по правилам, — я потряс его за плечо, — у меня есть план, вставай.

Как я и думал, он тут же вытаращил глаза и поднялся с кровати.

— В смысле запереть?

— По правилам так нужно, — я развёл руками, — но мы с тобой предложим им офигенную альтернативу. Я уже придумал, как!

Он зачем-то посмотрел в окно, подошёл к двери и проверил, что там никого нет.

— И как?

— Телефон свой давай, — я протянул ладонь.

Я включил на нём родительский режим и добавил электронный адрес нашего воспитателя как родителя. Телефон заблокировался моментально, и Никита выхватил его у меня из рук, округлив глаза.

— Чё ты сделал, блин?

— Всё как надо, — я посмеялся, — сейчас пойдём к Волку. Скажем, что он всегда будет видеть, где ты. А ещё ты будешь его предупреждать, если куда-то соберёшься.

— Думаешь, сработает? — он опустил голову.

— Точно сработает! — я подпрыгнул на месте, изображая уверенность.

Я дождался, пока он оденется и заправит свою кровать. Мы уже стояли у двери воспитателя, когда он меня остановил.

— Слушай, ты точно уверен, что им этого достаточно будет? — он показал мне телефон.

— Если ты согласен говорить, куда уходишь, и не против родительского контроля, то я уверен. Хочешь, я сам договорюсь?

— Да, — он закивал, — сможешь?

— Ага!

Я открыл дверь, и мы зашли в комнату воспитателя. Я сразу влетел внутрь и растянулся на диване. Волк сидел за столом и читал какую-то потрёпанную бежевую книгу.

— Это что ещё? — он поднял голову на нас.

— Мы знаем, что по правилам вы должны его запереть, да? — я незаметно подмигнул воспитателю.

— Да, — он выдохнул, — это именно правила.

— Мы придумали, как сделать так, чтобы не нужно было запирать!

— Нет, — он неожиданно замотал головой, — правила есть правила.

— Да послушайте! — я резко сел. — Никита включил на телефоне родительский контроль, а ещё он готов предупреждать, куда уходит.

— Включил, говоришь? — он достал свой телефон и поднял брови. — Хм, хитрые вы ребята. Даже и не знаю. — Он нажал на экран, и телефон Никиты пиликнул и разблокировался. — И что, прямо-таки будешь предупреждать?

— Буду, честно-честно буду! — затараторил Никита.

Воспитатель вздохнул и, отложив телефон, сказал:

— Ну, раз вы уже всё придумали и согласны предупреждать…

Никита не дал ему договорить, подбежал и обнял воспитателя. Тот смотрел на меня и улыбался.

Братик сел рядом со мной на диван, и мы ждали, пока воспитатель что-то нам скажет. Хотя, признаться, я не знал, что ещё мы должны были услышать.

— Таблетки пить утром, — он достал разноцветную таблетницу, — приходишь ко мне и пьёшь утреннюю таблетку. Пропустишь утреннюю или вечернюю хоть раз — договору конец. Это понятно?

— Да, сэр! — вскрикнул Никита.

Я так испугался, что подскочил, почти усевшись на спинку дивана. И через секунду уже смеялся над собой и над тем, как они на меня уставились.

— Чё ты так орёшь? — я толкнул братика ногой. — Испугал, гад!

— Тём, — воспитатель повернулся ко мне, — знаю, ты будешь ворчать, но никто не присмотрит за вами так, как вы сами друг за другом. Это понятно?

— Мне норм! — тут же выпалил Никита с улыбкой.

Я зажался от неловкости и обиды. Ведь утром я ему сказал, что не хочу следить и мне нужно часто гулять одному.

— Я уже говорил, — прости, Никит, я не хочу всегда с тобой гулять. Мне нужно иногда одному.

— Нет, я же не предлагаю только вдвоём ходить, — он тяжело вздохнул, — я сказал, что вам нужно присматривать друг за другом. Просто будьте внимательнее друг к другу. — Он уставился на меня. — А ты — просто не отмахивайся, когда чувствуешь что-то странное. Ты не просто так сумел понять, что брату нужна помощь, ты всё чувствуешь как-то там по-своему. Вот и присматривайся почаще, хорошо?

— Хорошо.

Я присматривался, но сейчас — к воспитателю. Он очень волновался, хоть снаружи и был как скала.

«И как понимать этих взрослых? Одни выглядят сильными, но боятся до жути, другие дохляки, а могут горы свернуть».
«Поэтому ты их и читаешь без конца».

Я кивнул на эту мысль, но Волк лишь сказал: «Молодец» — и велел нам уходить.

На кухне всё ещё стояла грязная кружка из-под какао. Быстро вымыв её, я взял булочку и пошёл гулять.