Дома мы получили люлей от Волка: мне за то, что не поел, Никите за компанию. Промокшая булочка в кармане ничуть не помогла сгладить вину. Он взял меня за ухо и отвёл в душевую.

— Послушай, — он прикрыл дверь и присел на корточки, — ты же знаешь, что у тебя проблемы с ростом и весом, верно? Если ты не кушаешь и промокаешь насквозь, — он опустил голову, — можешь очень сильно заболеть.

— Понял, — я тоже опустил голову, — прости, дядя Миша, я постараюсь так не делать.

— Хорошо. — Он встал и, выходя, кинул: — Как закончишь, надень сухую одежду и иди на кухню.

Опять пар, кафельная стена и руки, упёртые в неё. В голове звучали слова воспитателя. В этот раз я согласился с ними без липкой жалости к своей слабости.

«Может, потому что я просто маленький. Вырасту — и эти проблемы закончатся».

— Угу, — сказал я.

Горячая вода быстро меня согрела. Ощущение, будто только проснулся и хочется потянуться. Оно у меня всегда означало, что можно заканчивать.

Одежда была новой, на ней висели магазинные бирки, и она очень приятно пахла. Тёмно-синее поло и оранжевые штаны. А ещё лёгкая кофта, чуть светлее поло. На бирке было написано: «кардиган».

«Вот как это называется».

Я усмехнулся и, нацепив всё на себя, посмотрел в зеркало. На меня смотрел мальчик с чёрными мокрыми волосами и зелёными глазами — будто не в случайных вещах, а в цельном образе. Вообще странно, я никогда не любил одеваться вот так: ярко и заметно. Мне нравилось тёмно-зелёное: худи и длинные штаны.

Подмигнув себе в зеркале, я вышел в коридор. Первое, что бросилось в глаза, — директор детского дома. Она стояла с каким-то взрослым и нашим воспитателем на кухне.

— Вот наш герой, — весело сказал Волк, — иди сюда.

Я подошёл, ничего не понимая. В голове у меня был хаос: что я мог натворить такого, что даже директор пришла?

— Тёма, — начал незнакомый мужчина, — ты сегодня помог спасти человека, провёл спасателей через сложную местность.

— Ничего такого, — я начал пятиться, не понимая, зачем столько внимания.

— Понимаю, но поступок очень важный. — Он достал какую-то грамоту. — По правилам, за такие поступки положена благодарность, поэтому вот. — Он протянул её директору. — И вам спасибо, что воспитали такого мужчину.

«Такого мужчину».
«Мужчину».
«Я?»

Мне захотелось засмеяться — это же абсурд. Я вообще ничего не сделал, просто показал дорогу к месту, которое мне описали. Я посмотрел на Волка: тот застыл, удерживая ладонь на сердце, и всматривался в меня с гордостью.

— Простите, — я сглотнул, — мне кажется, что это нечестно. Я просто показал дорогу, понимаете?

— Дорогу к человеку с тяжёлой травмой, — по-военному громко сказал дядька, — можешь на полном основании считать, что ты спас ему жизнь.

Как объяснить неловкость от того, что трое взрослых стоят и обсуждают, какой хороший поступок ты совершил? Мне до дрожи хотелось провалиться сквозь землю или убежать. Никита держал мою руку — пожалуй, это единственная причина, почему я не убежал.

Я всматривался в МЧСника, который передал бумажку директору. Его черты лица казались мне очень жёсткими, резкими. Такими я себе представлял всех военных: смелыми, сильными и уверенными. Его выправка, громкий голос, непоколебимость.

При этом седая щетина и небольшие морщинки на лице говорили о большом опыте и мудрости. Мне это в нём нравилось.

«Хороший папа был бы».

Я вдохнул и замер.

«Многому бы смог научить, а я бы смог им гордиться».

Я затряс головой и натянул улыбку.

Когда Волк пошёл провожать МЧСника, тот отдал мне честь. Мужчина стукнул каблуками и вытянулся. Сперва я моргнул от испуга, но сразу неловко поднял руку и отдал честь в ответ.

«Это, наверное, единственный раз».
«Меня никто не возьмёт ни в МЧС, ни в армию».

Я вздохнул и проводил их взглядом.

— Это первый раз, — сказала директриса, — когда нас благодарят за поступок воспитанника.

Женщина грустно посмотрела на меня. В её взгляде читались неуверенность и хрупкая гордость.

— Повешу на стенку у себя, ты разрешаешь?

— Ага, — сказал я, — простите меня.

— Тёмочка. — Она положила бумажку на стол и опустилась на колени передо мной. — Ты о чём это сейчас?

Её мягкая ладонь легла мне на щёку. Глаза у неё намокли, брови опустились, и на лбу собрались морщинки.

— Что вот… — я сглотнул, — расстроил вас.

— Сынок, ты меня не расстроил, — она смахнула слезу и улыбнулась, — ты меня очень растрогал. Эти слёзы — они самые лучшие слёзы, понимаешь?

— Нет, — я удивлённо замотал головой.

— Ну вот подрастёшь — узнаешь, что можно гордиться до слёз!

Волк вернулся и застал директрису, которая прижимала меня к себе. Я смотрел на него умоляюще: вытащи меня отсюда.

— Так, Алексеевна, — он подошёл к плите, — давай иди, мне нужно накормить Артёма.

Она поцеловала меня в щёку и, держа за плечи, пару секунд смотрела мне в глаза. Когда директриса уходила, Никита попытался тоже уйти, но воспитатель его остановил.

— Будешь сидеть и смотреть, чтобы он всё съел.

— Да бли-и-ин, — протянул Никита и плюхнулся на свой стул.

Я смотрел на братика, и меня прямо как током ударило, и я не удержался.

— А почему Никиту не похвалили? — спросил я громко, чуть привстав с места.

— За что меня-то? — засмеялся Никита. — Что рядом с тобой ходил?

— Ну ты же им про меня рассказал!

— И чё? — он просто смеялся и действительно не понимал.

Мне было очень не по себе от этой несправедливости — хотя, может, она мне только казалась. А братик, успокоившись, встретился со мной взглядом и сказал:

— Меня там вообще не должно было быть, — он откинулся на спинку, — ты бежал за ними и, не будь меня, подошёл бы сам.

Будто кто-то нажал переключатель в голове, и теперь всё сложилось. Конечно, подошёл бы. Просто потребовалось бы время, чтобы собраться с духом и не показаться каким-то дурачком.

Воспитатель поставил большую тарелку с пловом и кусочками куриного мяса. Обычно только так я его и ем. Воспитатель это знает и всегда рвёт куски вилкой, чтобы я не капризничал.

— Всё. — Он погладил меня по голове. — Не затягивайте, пожалуйста.

Он вышел из кухни.

Я управился быстро: тошнило не сильно, так что хватило получаса. Никита радостно подпрыгнул, хлопая в ладоши, и убежал из кухни. Мне стало весело от его реакции, и я, весёлый, полез убираться.

Конечно, есть какие-то правила по дежурству и всё такое. Но иногда ты не можешь иначе: хочется помыть посуду, протереть полочки от пыли, собрать выпавшие конфеты обратно в упаковку.

Никогда не делал этого для похвалы — да меня и не хвалили за это. Просто так намного проще думать. Наводишь порядок вокруг — и внутри тоже укладывается

«Смог бы я сегодня помочь МЧС, если бы забыл первые десять лет?»
«Смог бы я позвать на помощь вчера?»
«Каким бы я был?»

— Страшное желание, — прошептал я, натирая столешницу.

«Я бы не стал таким?»

И только сейчас мне пришла мысль, что я был бы совершенно пустым, как белый лист. Да, со мной произошло такое, что я не пожелаю самому страшному врагу даже сотой части этого. Но именно это и сделало меня вот таким.

«Хорошим?»

Я усмехнулся и тут же разозлился на этот смешок. Может, я и не ангел: забываю предупреждать, промокаю и не кушаю. И всё равно я помог сегодня какому-то дядьке выжить.

«Почему я засмеялся?»
«Если я не верю, что я хороший, тогда как в это поверят другие?»

Я прикусил губу и задумался по-настоящему. Бабушка сказала, что нужно научиться признавать: моей вины нет. Тогда я смогу прожить красные коробочки. Если рассуждать так же дальше, то мне нужно поверить, что я правда хороший.

«И как?»
«Нужно найти такой способ, который невозможно опровергнуть».

И тут меня осенило: полчаса назад здесь меня хвалили взрослые. Даже бумажку с моим именем подарили. И на ней написано, что я помог спасти человека. Это хороший поступок. Значит, эта бумажка — доказательство, что я хороший.

— Хы, — я расправил тряпку на раковине, — а бумажки, что я плохой, есть?

«У дяди Вани точно есть».
«Я же сам говорил, что радовался, когда папа умер».

Я затряс головой: эта мысль никак не сходилась с тем, что я чувствовал. Доктор объяснил мне, что я радовался безопасности, а не самому факту, что он умер. Просто больше он меня не похитит и не повезёт за границу.

Мне никогда не везло с простыми книгами. На улицу идти не хотелось, поэтому я забрался в библиотеку к тёте Эмме. Она, как всегда, сидела с огромной книгой на коленях; вьющиеся русые волосы спадали ей на плечи, а очки висели на серебряной цепочке.

Я решил, что в этот раз выберу книгу сам, желательно приключения. Все они были с красивыми обложками, но на одной из них был нарисован мальчик. Мне показалось, что нужно брать именно её: раз на ней нарисован ровесник, то я точно получу интересную и понятную историю.

Я забрался с книгой в самый дальний угол, около окна, и посмотрел на обложку. Космос, мальчик и надпись: «Игра Эндера».

«Ого, игра! Будет круто!»

Полный радости и решимости быстро проглотить лёгкое приключенческое чтиво, я начал читать.

Для меня книги — порталы. Я всегда оказываюсь внутри, если они хорошо написаны. И редко выхожу, пока не прочту целиком. Но здесь я закрыл книгу на моменте драки Эндера и пытался прийти в себя.

«Его тоже все бьют».
«Он тоже изгой».
«Чем мы отличаемся и почему я взял именно её?»

Чем дальше я продвигался по сюжету, тем сильнее росла буря. Мне хотелось плакать, но остановиться я уже не мог. Я слышал, как заходят другие ребята, что-то спрашивают у тёти Эммы. Но они казались менее настоящими, чем то, через что проходил главный герой.

Постепенно свет за окном сменился жёлтыми вечерними фонарями, а библиотека опустела и полностью погрузилась в тишину. Лишь шелест страниц доносился то от меня, то от тёти Эммы.

Эндер был эмпатом. Он понял то, что я был вынужден узнать: лидерство — это не про команды, а про знание тех, кто рядом с тобой. Сила — не только в мышцах, но и в понимании другого, даже если этот другой против тебя. И у каждого решения есть последствия, за которые потом приходится отвечать.

Главный герой одержал победу. Триумф человечества ценой одиночества и вины, которую не унести.

Взрослые в этой книге — манипуляторы, отвратительные и опасные. Они использовали его просто как инструмент. Но ведь и Эндер здесь мог бы задавать вопросы. В этом мы точно отличаемся: я никогда не стану действовать по указке взрослых, если не понимаю, зачем мне это делать и какие будут последствия.

— Закончил? — тётя Эмма подошла тихо и встала у края ряда с полками.

— Закончил, — выдохнул я и посмотрел на неё.

— Знаешь, сопереживать героям — это не плохо, так что не стыдись слёз. — Она подошла ближе и взяла книгу. Закрыла её и, посмотрев на обложку, замерла, прикусив нижнюю губу.

— Он… — я старался собраться и не выглядеть раскисшим, — как я.

— Теперь понятно, — она выдохнула, — и ты, разумеется, её проглотил. — Она покачала головой. — Знаешь, а я бы тебе её не хотела давать. Странно, что ты сам выбрал её. Расскажешь, почему?

— Обложка, — я смахнул слёзы и усмехнулся, — хотел простое приключение.

— Ну, я даже не знаю, что тут сказать. — Она повернулась и пошла в отдел приключений. — Если хочешь, можем обсудить? Но давай завтра? Мне нужно сегодня сходить к врачу.

— Нет, — я встал и направился к выходу, — она для меня не сложная, не Сартр и не Кант.

— А, — она засмеялась, — действительно, кого спросила?

— До свидания! — бросил я и вышел из библиотеки.

В голову лезли аналогии. Эндер научился лидерству не сразу: он проворачивал хитрости, пытался примерить роль и, конечно, это не работало. Никита сказал, что я «всегда управляю тем, как другие люди ведут себя». Но я не столько управляю, сколько знаю, кто и в чём силён.

Наша группа была не на хорошем счету. Считай, худшая. Мы были даже плохими: старшие постоянно дрались, средние не хотели учиться, а младшие либо плакали, либо прятались кто где.

Я просто предложил им роли. Те, которые они могут осилить. Кирилл знал физику, Игорь — алгебру, Вадик — геометрию и так далее. Каждый подтягивал другого по своему предмету, и так у нас все стали хорошистами. Игорь с Васей вечно дрались — а теперь стали защитниками.

«Ты всех подговорил».

Ну, может, и подговорил. Что плохого в том, что вся группа стала просить их защищать от нападок хулиганов? Тем более что теперь уличные мальчишки не обижают детдомовцев: боятся Ваську и Игоря.

Васе все говорили, что он защитник, и он стал стараться. А от похвалы поверил в себя. Так он стал даже заботиться обо мне, когда отец Димы сломал мне ногу.

Игорь взялся защищать самого младшего — Лёву, и вся его драчливость теперь уходила туда, чтобы он не бесился в игровой и не злил старших.

Вот и получилось, что наша группа стала лучшей во всём: в дисциплине, учёбе и чистоте. За это мы получили право первого выбора одежды от спонсоров. Все в выигрыше.

Другой вопрос, что я не военный и ни с кем не воюю, поэтому мне не нужно, как Эндеру, командовать кем-то. Достаточно просто сказать правильные слова и правильно запустить цепочку событий.

«И хрен кто похвалит».

Я посмеялся и вошёл в свою комнату.

— Мне на этих лекарствах, — начал Никита, — ощущение, что вообще всё на свете пофиг.

— Угу, — я взял книгу со скандинавскими мифами и плюхнулся на кровать.

— Почему тебе такие не дали? — усмехнулся братик. — Ты же вечно обо всём паришься.

— Мне дали вообще-то, — отмахнулся я, — помнишь, когда попросил тебя позвать на помощь?

— Да ну? — он подскочил на кровати. — Так мы оба ещё и психи?

— Не знаю, — я начал злиться, — я не псих, просто депрессия была.

Никита укутался в лёгкое летнее одеяло и, опершись спиной о стену, замолчал.

— Я… — он сжался в комок, как обычно делал, когда хотел поделиться чем-то очень важным, — Тём, я не знал, что это депрессия.

— Теперь знаешь.

— Ну, в смысле, я… эти вот… мысли, — он говорил так, словно вытаскивал не слова, а камни, — это точно из-за депрессии?

— Про то, что с тобой что-то не так?

— Ага…

— Да, точно, — я отложил книгу и повернулся к нему, — слушай, все мысли типа «я урод», «я плохой», «со мной надо что-то сделать» и тому подобное — это не твой голос, понял?

— Почему я не испугался их? — он перешёл почти на шёпот.

— У меня было так, что сначала просто часто всплывала сама мысль, — я начал вспоминать, — потом ты привыкаешь к ней, и уже не кажется, что это что-то совсем чужое и страшное. Вот так, маленькими шагами, ты не замечаешь, как страшное становится обычным.

— Сейчас их нет, вообще…

— Ну и отлично, — сказал я, — ты просто, если появятся, говори себе: «это депрессия говорит, а не я так думаю». Это очень помогает, дядя Ваня меня научил. И сразу говори мне или взрослым, понял? Не геройствуй молча.

— Я хочу спросить у тебя, — начал он странно, — про Лёшу.

— Вы все издеваетесь? — я выдохнул и ударил по матрасу. — Задолбали, правда, я не хочу ничего говорить про этого идиота!

— Он тебя любил, — тихо сказал Никита.

И меня укололо. Конечно, он меня любил, он всех братиков любил. А мной он зачем-то восхищался, хотя мы одинаковые. Даже слишком.

— Что ты хотел знать? — я повернулся к нему. — Спрашивай всё про него сейчас и больше никогда не начинай снова, хорошо?

— У него тоже была депрессия?

— Не знаю, но мы другие. Когда тебе было плохо, я провёл твою боль через себя. Помнишь?

— Да, — он опустил голову, — но я не знаю, как ты это делаешь.

— Ну… я толком не знаю, — задумался я, — но суть в другом: я умею отпускать эту боль из себя. Она не остаётся со мной. Вообще. Поэтому я могу это делать, и дядя Ваня не станет меня ругать.

— Ты это к чему?

— К тому, что Лёша такой же. Но он не проводил боль, а копил её, — я сглотнул и стал придумывать, как объяснить попроще. — Представь, что есть ящик для мусора. Боль людей — это пакеты. Вот ты ходишь и выкидываешь свою боль туда. Если его не очищать, он заполнится, и в какой-то момент станет совсем невыносимо.

— Так было с Лёшей?

— Да…

— Ты такой же, — он смотрел на меня исподлобья.

— Я же сказал, — я закатил глаза, — я не такой, как он! Я умею очищаться от боли, понимаешь?

— Это легко? Быстро?

— Не легко и не быстро. Минут десять-пятнадцать, а потом ещё нужно понюхать дядю Мишу или дядю Ваню. Это вообще в идеале.

— Почему ты постоянно всех нюхаешь? — спросил он, даже не усмехнувшись.

— Я так сразу чувствую… ну, злой или хороший, ударит или нет. Безопасных всего двое. Ну, из взрослых.

— Волк и доктор, да?

— Ага.

Я посмеялся: мы почти год знакомы, а он только сейчас начал узнавать то, чем я живу вообще-то.

— И как… ну, — он замялся, — как пахнет безопасность?

— Да откуда, блин, я знаю, — я засмеялся, — просто становится очень легко, спокойно, и ощущение, будто ты в самой надёжной крепости на всём свете. Силы сразу уходят, и очень хочется спать. Вот, кстати, поэтому я и говорил, что лучше всего их понюхать. Потом просыпаешься, и боли нет, а ещё сразу хочется играть, хы!

— Дядя Ваня сказал, что у меня защита называется интеллектуальная, — похвастался он.

— Интеллектуализация, дурак, блин, — я засмеялся ещё сильнее, — это разные… эм, ну, понятия. — Я развёл руками.

— У тебя такая же?

— У меня их много, — смех сразу пропал, — диссоциация, деперсонализация, дереализация, интеллектуализация, отрицание и обесценивание.

— Чё за хрень! — он нервно посмеялся. — Как так много? Поделишься?

— Чокнутый? Это вообще-то ни разу не прикольно, блин…

— Почему не прикольно? — он не унимался. — Ты же сам сказал, что это всё защиты. Значит, у тебя их много. Почему не научить?

Меня трудно было удивить тем, что кто-то чего-то не знает из школы. Мы с этим каждый день боролись и тащили друг друга. Но сейчас я не знал, как на это реагировать. Братик выглядел серьёзным, и для меня было очевидно, что он действительно не понимает.

— Это не защита, — я опустил голову, — это механизм в голове, он сам включается, не мы его включаем. Помнишь, я застыл при Оскаре? Это была диссоциация: я просто будто выхожу из тела и нахожусь где-то рядом, словно со стороны. Из неё сложно выбраться, нужно собраться и начать перечислять предметы или дышать квадратом.

— Да ну нафиг?

— Да, — я вздохнул, — иногда тебе кажется, что мир не настоящий, будто нарисованный акварелью, размытой в воде. Это дереализация. Иногда тебе кажется, что ты не настоящий… это самое противное, у меня так случилось один раз.

— А эта наша интеллектная?

Тут я не выдержал и засмеялся в голос.

— Ты хоть выучи уже! Ин-тел-лек-ту-а-ли-за-ци-я!

— Да, она, — закивал он.

— Ну и чего ты про неё не знаешь?

— Ну, типа он сказал, что я чувства перевожу в мысли.

— Э-э, наверняка он по-другому сказал, — теперь я замялся, — просто ты всё время анализируешь: почему именно так? Кому это выгодно? Какие будут последствия, если сделать наоборот? И так далее…

— Ага, — он кивнул, — и чего в этом плохого?

— Не знаю, — я пожал плечами, — мы должны чувствовать, а не анализировать. Поэтому мы не можем в лужах плескаться.

— Чё, блин?

— Хы, ну вот так.

Я рассказал ему про лужу у памятника Петру Первому. Мы вместе смеялись над тем, как я с Лериком игрался в грязной воде, а потом стоял и говорил с мамой.

Иногда сон — это выбор. Никита замолчал и закрылся, накрывшись одеялом, а я знал точно: он борется с желанием уснуть и со страхом, что кошмар снова его разбудит. Мне не приходилось страдать от такого, поэтому я легко засыпал.

Свет погас, и это означало отбой. В голове пробежал весь день, и впервые я по-настоящему гордился тем, как его провёл. Даже то, что я обидел бабушку, теперь казалось не таким страшным — я искренне извинился.

«Эндер улетел с королевой в космос, к далёким планетам. Он не вернулся к человечеству. Ты бы тоже так сделал?»

Этот вопрос застал меня врасплох, но одновременно вызвал настоящий интерес. Его использовали, обвинили в уничтожении цивилизации, а он, такой же, как я, не смог пройти мимо — спас надежду для тех, кто ещё вчера был врагом.

Стало грустно, и уже засыпая, я успел себе ответить: нет, я бы вернулся и позволил наказать меня. Лучше суд среди своих, чем неизвестность в одиночестве.