— Я такая дура. — Она ударила ладонью себя по лбу. — Подписала, что не буду добиваться восстановления в правах и мешать твоему усыновлению.

— Кто меня усыновит? — усмехнулся я. — И как ты можешь мешать? Тебя же лишили прав.

— Могу пытаться их вернуть. Могу тянуть время. — Она замотала головой. — А когда моё согласие ещё имело значение, я его не дала.

— Это нечестно. — Мне стало грустно, и я опустил голову. — А что, уже пытались?

— Да. — Она прикусила губу и отодвинулась. — Я запретила, но надеялась, что хоть какой-то шанс есть.

У меня есть волонтёр, который каждый месяц прилетает в Архангельск из Москвы. Но среди взрослых вне детского дома больше не было никого, кто стал бы мне настолько близок. Все прежние семьи, к которым меня пытались отдать, выбирали взрослые. Моего согласия никто не спрашивал.

— Ну и ладно. — Я пожал плечами. — Вообще-то я не давал им согласия, просто меня к ним отдали и всё. Вот и жил там несколько месяцев.

— У меня нет шансов?

«Какие могут быть шансы?»

Я так отчаянно старался выжить, бился за каждый вздох в реанимации. Закрывал глаза с болью и знал, что могу их не открыть. Вдыхал озон после грозы в лесу, лишь бы набрать побольше воспоминаний о жизни. И всё потому, что она меня оставляла с очень опасным человеком.

«Другие не знали, что это он, а она знала».

Я кивнул. И как никогда точно понимал, что именно в этом и есть проблема. Так можно ли быть с той, чьё молчание позволяло папе делать со мной что угодно? Или я буду вечно ходить по кругу от прощения к ненависти, видя в ней опасность, а не маму?

— Нет, — тихо сказал я, — никаких мам, никогда. Знаешь, я думаю, ты можешь исправиться, но по-другому. Заставь меня гордиться тобой, а не стыдиться. Найди себе хорошего мужа и роди детей. И расскажи им всю правду про меня. Это будет честно.

— Кому я нужна? — Она отмахнулась. — Учительница истории, которую даже собственный сын называет опасной.

— Вот. — Я махнул на неё рукой. — Это тебя и погубит: не нужно жить тем, что ты потеряла навсегда. Какой смысл бороться за меня, если шансов честно нет? Я сейчас хотел узнать, каково это — быть сыном в руках мамы. А внутри всё кричало: «опасность». Оставь эти попытки, дай мне вырасти, а себе — жить.

— Ты правда подрос. — Она вздохнула и поднялась. — Но мою жизнь всё-таки оставь мне. Ты прав в одном: мне нужно перестать пытаться вернуть то, чего уже нет. Просто на это понадобится время.

Она взялась проводить меня на выход, освещая узкие дорожки фонариком в телефоне. А я шёл за ней и думал, как вообще смог дойти сюда на автомате. Посмотрел на руку, в которой раньше был листок, и стало как-то легко на душе.

Прохладный воздух мягко касался щёк. Я следовал за тёмным силуэтом, к которому испытывал благодарность. Не за страдания, а за понимание. За слова, за борьбу и за её трагедию, которая не осталась за кулисами.

Меня никто не усыновит, но её готовность не удерживать меня вызывала во мне гордость. Пусть я не могу признать, что горжусь её поступком, но где-то очень глубоко во мне она освещает ту часть меня, которая прежде оставалась тёмной.

— Я улечу, когда мне исполнится восемнадцать, — сказал я так, чтобы мама услышала. — Не хочу оставаться здесь.

— Ещё четыре года… — Она вздохнула. — Это жестоко, Тём. Лучше бы ты сказал позже.

Я слышал, как она заплакала, и меня кольнуло сильнее, чем я ожидал. Да и не думал, что всё окажется так непросто.

— Вот такая свобода, — усмехнулся я. — Только недавно думал, что настоящая свобода — это когда ты специально несвободен.

— Нет. — Она замотала головой и остановилась. — Я не удерживаю тебя, малыш. Ты, конечно, должен улететь и строить свою жизнь. Просто мне больно оттого, что ты будешь далеко. А ещё мне так хорошо, что ты наконец разрешил всё рассказать.

— Я хочу в Санкт-Петербург уехать, — я попытался сменить тему. — Меня туда пригласили учиться, в университет.

— Серьёзно? — Она развела руками и ударила себя ладонью по лбу. — Точно. Конечно, тебя позвали.

— Почему?

— Ты умный, Тёма. — Она выдавливала слова, но всё равно пыталась улыбаться, пока наконец не отвернулась. — Хотя в кого — непонятно. Я сирота и родителей вообще не знала. А папа твой так и вовсе сбежал из семьи, влюбившись в меня. Вот и получается: у него колледж за спиной, у меня педагогический. Но училась я плохо, честно скажу.

— Я не умный, мам. — Я задумался. — Просто мне сейчас очень больно. Баба Катя сказала, что станет легче. Вот, кстати… тебе стало?

Она остановилась и рухнула на колени, рыдая в голос. Меня будто ударило: я её задел. Хотелось поддержать, но от этого желания я застыл.

— Я никогда не перестану чувствовать эту боль, эту вину. Никогда! — закричала она. — Я не ангел, я не ты. Мне нести этот крест и молить Бога хотя бы о капле милости.

Смотреть на это я больше не мог. Тело слушалось плохо. Я чувствовал, как диссоциация начинает затягивать меня, словно зыбучий песок.

— Нет. — Я замотал головой и схватился за неё. — Слушай, помнишь парк? Я соврал тебе, что ничего не чувствую. Помнишь? Тогда это было ложью. Сейчас я клянусь: любовь есть. Просто я не могу простить. Ты виновата в том, что не защитила меня, но не во всём, что сделал он. Я сам пока не понимаю, где эта граница. Только вот здесь нет боли от тебя, слышишь?

Она накинулась и сжала меня в объятиях. Зыбучий песок всё ещё тянул в сторону, но в этот раз я удержался. Не ушёл, а остался здесь — рядом с ней. На душе будто кто-то устроил карнавал: всё так волнительно, так радостно.

— Мы будем видеться? — сказала она куда-то мне в живот, всё ещё стоя на коленях.

— Конечно. — Я погладил её волосы. — Я люблю какао и солёный мармелад. Такой кислый.

Отстранившись, она всматривалась мне в лицо, а во мне стыд уступал радости. Да, я сказал то, что мне нравится.

«Должна же она когда-то начать меня узнавать».

— Хорошо, — сказала она, улыбнувшись. — Я это запомню.

— А твой телефон… — Я вспомнил, как поступил с её подарком. — Я его подарил Лёве. Он маленький, самый младший из нас. Так обрадовался, знаешь?

— Я копила полгода. Для тебя, — призналась она очень тихо. — Но раз ты так решил, то почему бы и нет.

— Да. — Я кивнул. — Мне очень понравилось, как он обрадовался. Его улыбка дороже моего баловства. Тем более дядя Миша купит новый.

— Дядя Миша?

— Другой. Волонтёр. — Я кивнул. — Он каждый месяц прилетает ко мне из Москвы. Очень добрый и хороший. Знаешь, он мне очень понравился. — Я выдохнул. — Жаль, что он не усыновит.

— Мечты сбываются, — усмехнулась она. — А то, что он хороший, — это очень важно, Тёма. Мне врач сказала, что тебе теперь будет трудно верить взрослым.

— Врач? — Я испугался. — Ну вот как? — Я заплакал, думая, что мама снова заболела. — Как научиться просто жить, а?

— Так. — Она опустилась прямо на землю и вытянула ноги. — Это ещё что за реакция?

— Ты умрёшь, да? — Я шмыгнул носом.

Хотелось задержать дыхание и вслушаться в каждую ноту её голоса, уловить малейшее изменение в тембре. Но чем сильнее я старался успокоиться, тем больше меня захватывало.

Сознание попыталось отойти в сторону. Но я хотел пережить это. Хотел трезво смотреть, слышать и ощущать.

Пальцы вцепились в холодную траву.

Земля. Мамин голос. Свет фонаря.

Чувство не исчезло, но перестало утягивать меня за собой.

— Тёмочка, сынок… малыш? — Она улыбнулась как-то очень по-доброму. — Я не болею. Я здорова. С чего ты вообще это решил?

— Не знаю. — Я замотал головой. — Просто ты сказала «врач», и всё. Я подумал, что ты опять болеешь.

— Моя ошибка. — Она выдохнула и поднялась. — Пошли?

Я смотрел, какая она спокойна, хотя только что плакала. Уши едва заметно дёрнулись — так бывало, когда я читал взрослых. Внутри неё бушевало, а ведь я почти поверил.

«Это её проблемы, Тёма».

«Даже если бы она болела».

«Ты только что сказал, что улетишь».

И тут пришли другие мысли, будто чужие. Словно открылась целая картотека фраз, и каждая била бы точно в больное.

«Почему?»

«Я же не такой?!»

Я затряс головой и заметил, как дрожат руки. Страха не было, и это лишь сильнее вгоняло меня в ступор. Ветер раздражал. Вся ситуация раздражала. Даже мама, которая молча ждала рядом, начала злить.

«Беги».

«Тут опасно, Тёма».

— Я побегу к себе! — крикнул я, срываясь с места.

Мне не хотелось смотреть на неё. Как и когда мы встретимся — эти вопросы оставались где-то в глубине. Ветер бежал навстречу и выдувал из меня желание сделать ей больно.

«Кто бы в этой Вселенной посмел тебя осудить?»

— Я. — Я засмеялся, ощущая, как щиплет глаза от влаги и ветра. — Никогда в жизни я не позволю себе специально сделать больно другому.

«Угу, запишем в скрижали».

Мне вдруг стало ясно: мои способности никогда не станут оружием. Внутри ощущался такой подъём, будто я произносил предвыборную речь.

— Никогда больше не предлагай мне такое. — сказал я в пустоту и плюхнулся на траву у калитки детского дома.

— Я могу злиться, и это правильно, — продолжил я спор. — Даже дядя Ваня говорил, что чувствовать злость — хорошо. Но если бы я выбрал те фразы и сказал их, чтобы сделать ей больно, это было бы уже не злостью. Это была бы подлость. Артём, больше никогда такого не допускай!

«Так точно. Сжигаем Александрийскую библиотеку плохих фраз».

«Мы фея».

Я засмеялся от глупой шутки. Стало так легко, что захотелось ещё немного погулять.

Из здания как раз выходил дядя Ваня, уже одетый в свой плащ. Обычно я бы убежал и ничего не стал объяснять. Сейчас мне хотелось показать ему, что я больше не злюсь, а он по-прежнему мой самый «неправильный взрослый».

— Отбой через час. — Он подошёл к калитке. — А ты тут поспать решил?

— Вы знаете… — Я посмотрел на него. — Я вас очень сильно люблю, дядя Ваня. Мне иногда бывает больно оттого, что я вас подвожу, медленно лечусь и заставляю переживать. — Я прижал руку к груди.

— Это плохая боль. — Он вздохнул. — Её можно смело гнать вон. Мне очень интересно с тобой работать. И ты один из тех немногих, за кого я по-настоящему переживаю.

— Я избранный? Тогда можно мне корабль, королеву и ИИ — и отправиться основывать колонию?

— Хорошо. — Он пошёл к подъехавшему такси. — Сейчас как раз еду к президенту, уточню у него.

Я помахал ему и улыбался до ушей. Конечно, я понимал, что для него это работа. Но понимал и другое: он по-настоящему волнуется обо мне. И пусть никогда не говорил, что любит, — я чувствовал это телом.

Я старался дождаться, когда всё внутри уляжется и придёт хоть какой-то ответ. Свежий воздух наполнял лёгкие, а звёзды тянули к себе.

«Хочу когда-нибудь стать сильным, чтобы не сдаваться пустыне».

Я посмотрел на ладони и подумал, что совсем недавно они дрожали. А сейчас внутри всё смешалось: подъём, любовь, обида и злость.

— Я же сумею снова отогнать пустыню? — грустно спросил я.

«Может, и нет».

«Когда-то я не умел смеяться».

Мне вспомнилось самое начало — как в десять лет я оказался в детском доме. Слёзы были моим единственным утешением, а воспоминания делали со мной что хотели.

«Он не всегда был таким».

Звучали мамины слова о папе, а память подсовывала те немногие теплые моменты.

Самым тёплым был день, когда папа забрал меня из больницы. Мне было, кажется, восемь лет. Он провёл со мной целый день. Мы вдвоём шли на другую сторону залива, а я бесконечно шутил и рассказывал всё без разбору: про школу, врачей и игрушки в реанимации.

«Это не тёплое».

«Почему я чувствовал от этого тепло?»

— Не знаю, — выдохнул я. — Это держало меня на плаву.

Я снова посмотрел на звёзды. Глупо было пытаться понять, отчего мне так грустно: потому что это больше не грело или потому что вообще когда-то могло греть.

«Я вообще находил хорошее в странном».

«Мама появлялась рядом, только когда мне было больно».

«Папу можно было любить, только когда он спал».

— Тёма? — Никита стоял за забором. — Я тебя в окно увидел… Ты в порядке?

— Я и порядок? — ответил я и поднялся. — Мы с ним несовместимы.

Мы с братиком вернулись в нашу комнату. Пока мы шли, он не сводил с меня глаз, словно боялся что-то упустить.

«Интересно… если я могу отогнать пустыню…»

«Смогу ли я включить чтение на том, кого люблю?»

Уже лёжа в кровати, я смотрел, как Никита укладывается на свою, и пытался прочесть его. Нерешительность, страх за меня, растерянность. Но это даже не сотая часть того, что я обычно вижу в людях.

— Чего ты переживаешь? — спросил я.

— Мы должны присматривать друг за другом, — тихо ответил он, — а я вообще не понимаю, что у тебя внутри. Ты незаметно убегаешь на два часа и даже не предупреждаешь.

— Я же говорил, что мне иногда нужно побыть одному, братик!

— И где ты был?

— На кладбище.

Никита рассмеялся и ударил ладонью по матрасу.

— Серьёзно. Я просто пришёл туда, к папе.

— Реально?

— Да. Даже с мамой встретился… И попросил её меня обнять.

Братик резко уселся на кровати и уставился на меня, округлив глаза.

— Какого хрена? Ты смеёшься?

— Нет. — Я отвёл взгляд. — Там было темно, она мне рассказывала, а я не боялся. Но я столько всего узнал, Никит!

— Ты… чего? Простил её?

— Чего? — Я усмехнулся и посмотрел на него. — Нет! Блин, я просто хотел почувствовать себя сыном. Чтобы она обняла меня, а я наконец выдохнул. Нифига не получилось. — Я задумался. — Мне было так страшно, Никит… Словно передо мной саблезубый тигр, который вот-вот накинется.

— Зачем тогда просил? — Никита не двигался.

— Не знаю. Мне нужно было попробовать. — Я сглотнул, удерживая слёзы. — Как это?

— Что — это?!

— Когда тебя мама обнимает. — Я опустил голову. — Мне так хочется попробовать. Просто так. Ни за что.

— Ты вообще не помнишь таких моментов? — Он посмотрел на меня.

— Нечего помнить. Такого просто не было. Я видел, как других ребят обнимают мамы. Ну… в школе, например. Они глаза от удовольствия закрывали, улыбались и тянулись к ним. Ну… чем я хуже?

— Надо же… — Никита уставился в одну точку. — Никогда бы не подумал, что это вообще может быть желанием. И как такое объяснить? Мама меня обнимала. С любовью, особенно когда я был маленьким. Блин, я не знаю, что чувствовал. Я не умею вот так, как ты, всё объяснять.

Я отвернулся к стене, пожелал ему спокойной ночи и попытался заплакать тихо. Лет в семь я привык плакать беззвучно. Даже если папа находился совсем рядом, он ничего не замечал.

«Стал сильнее, да?»

«Плачешь так, чтобы никто не услышал».

«Ничтожный».

«Фу».

И я сорвался. Из груди вырвался стон, а следом хлынули слёзы. Становилось тепло и одновременно непривычно. Тело дрожало, но совсем не так, как от страха.

Я никогда не замечал: если не удерживать слёзы, вместе с ними приходит тепло. Не радость — просто облегчение.

Я слышал, как братик встал с кровати, и подумал, что сейчас он снова будет меня обнимать, пытаться успокоить. Раздался всхлип, затем шаги — и хлопнула дверь.

«Ну, доволен? Поплакал? Теперь вот он не выдержал».

Откуда мне было знать, что можно сделать иначе? Слёзы вырывались так, словно внутри стояла старая плотина, которую наконец снесло. В голове уже складывался план: наплакаться вдоволь, подняться и найти братика. Попросить прощения и обнять.

Не прошло и минуты, как дверь открылась и в комнату вошёл воспитатель. Никита, тоже весь в слезах, прятался за Волком.

Но сильнее всего меня поразило другое: братик никогда так не поступал. Никогда не звал воспитателя на помощь и не плакал при нём.

Мне захотелось плакать ещё сильнее. Но теперь к боли примешалась радость: Никита всё-таки смог довериться взрослому.

«Значит, всё было не зря».

«Тёма, ты научил его».

Дядя Миша, не говоря ни слова, взял меня на руки и уселся на кровать. Мне было всё равно, как я выгляжу.

В голове звучали мои же слова: «Ну чем я хуже?» — и словно нарочно всплывали картинки всего, чего мне не хватало: объятия, мамин поцелуй, помощь со школьным учебником, общий смех на аттракционе, возможность показать взрослому, где болит.

— Чем я хуже, дядя Миша? — выговорил я между всхлипами.

— Ты ничем не хуже. — Он покачивал меня. — Слышишь? Ничем. Даже когда упрямишься, как барашек. Когда топаешь ножкой. Когда тянешься на руки и нюхаешь, будто маленький пёсик. Ты уникальный, а не плохой. Слышишь?

— Уникально сломленный, — сказал я. — Когда…

— Что это ещё за выражение? — Он прервал меня щелбаном по носу. — Какой сломленный? Я в твои годы, хоть и жил в семье, тоже ревел. И ничего, как видишь, не сломался!

Я его не понял. Кажется, и он не понял меня. Но исправлять это прямо сейчас не хотелось: я был у него на руках, он оставался рядом — и этого хватало.

С каждым покачиванием его запах становился ярче, а сон — ближе.

Я почти уснул, когда дядя Миша осторожно уложил меня на кровать. Стоило ему выпрямиться, я ухватился за рукав.

— Одну ночь, пожалуйста, останьтесь в комнате? Просто разрешите узнать, каково это — быть сыном. Заснуть рядом со взрослым, которого не нужно бояться.

Он замер.

— Тём, я не должен.

— Знаю. Одну ночь.

Дядя Миша долго молчал, а потом снова сел рядом.

— Хорошо. Я останусь.