Я проснулся необычно поздно: на часах было десять минут восьмого. Воспитатель пытался встать тихо, но это же наш Волк — у него тихо, это когда случайно не вынес дверь.

— Доброе утро, — сказал я и потянулся.

Тело было тяжёлым и лёгким одновременно — тяжесть уходила, если потянуться.

Никита спал: колени прижаты к груди, белая майка на лямках смялась плотными складками. Одна ладонь лежала под головой, вторая была сжата в кулак, а большой палец застыл у приоткрытого рта.

«Прикольно».

— Таки разбудил, — громко констатировал воспитатель и хлопнул себя ладонями по бокам.

— И вам доброе, блин, утро! — недовольно пробурчал братик и перевернулся на другой бок.

Я посмотрел на воспитателя: тот удивлённо уставился на Никиту и почесал затылок.

— Нет, ну вроде уже пора вставать-то? — спросил он, будто самого себя.

Волк шагнул к кровати и стянул Никиту за щиколотки. Братик стоял с закрытыми глазами и растрёпанным пшеничным полем на голове. Он потирал глаза кулаками и зевал.

— Чё такое-то?

— Утро. Новый день, — сказал воспитатель. — А ещё ты мне кое-что обещал.

Никита встрепенулся и, улыбнувшись, посмотрел на меня.

— Точно, он же не знает!

— Чего не знаю? — Я перевёл взгляд с одного на другого.

— Ты лучший, — ответил Никита. — Для целого лицея.

Я не понимал, о чём они говорят. Мелькнула мысль: рассказы? Они отправили их на конкурс? Но на столе всё лежало так, как я оставил.

— Не понял. Чего?

— Пойдём, — сказал воспитатель и вышел из комнаты.

Никита вприпрыжку побежал за ним, ничего не объясняя. 

Когда мы пришли в комнату воспитателя, он достал папку с логотипом лицея, куда я поступал и для которого писал конкурсные рассказы. На секунду мне показалось, что сейчас скажут: «Ты не прошёл, останешься с братиками в школе».

«Угу, поэтому ты лучший для лицея?»

«Не тупи».

— Вступительный экзамен сдан с общим результатом девяносто девять баллов. 

Я фыркнул и скрестил руки. Волк посмотрел на меня, и продолжил:

— От лица учебного заведения сердечно поздравляем вас с этим достижением и желаем успехов в учёбе в нашем лицее.

Воспитатель читал с листа так громко, что, казалось, его слышал весь детский дом. У меня даже мурашки по коже пробежали. 

— Ну да, — тихо сказал я. — Минус балл за родителей.

— Ты гонишь? — Братик сидел на диване и смеялся. — Ты на первом месте, чел! На первом!

Дядя Миша откашлялся и подошёл ко мне с папкой. За письмом шли результаты, расшифровка оценок и зачем-то целая страница про то, где покупать форму.

Меня больше интересовала расшифровка, но Волк не дал мне её посмотреть и показал страницу с фамилиями и баллами.

— Вот: девяносто девять. — Он посмотрел на меня и продолжил: — Следующий результат — шестьдесят восемь. Ты хоть понимаешь, как это ценно?

— Когда вы с Еленой Николаевной убеждали меня поступать, то говорили, что там ученики будут лучше, учителя будут лучше. — Я посмотрел на Никиту. — Вот братик. Он наберёт минимум восемьдесят баллов. И я не шучу, я точно знаю, как он пишет.

Дядя Миша посмотрел на Никиту. Потом на меня. Потом снова на Никиту.

— Да поздно уже подавать, Тём, всё! Август начался, уже поздно.

— Я не про это. — Я закатил глаза. — А про то, что в нашей школе ученики лучше, если судить по этой вот таблице.

— А, да, ты прав. — Он осёкся. — Нет, стой, э-э… Ну почему обязательно лучше или хуже? Просто они… — Он поднял глаза, явно стараясь подобрать слова. — Они там все про литературу эту, писательство… Значит, это… ну… слоги, фразостроение, буквоведение — что у вас там положено?

— Ах-ха-ха, чё за бред! — Я схватился за живот.

— Ой, да ну к чёрту это, — бросил Волк и засмеялся. — Держи свою папку. И про родителей не надо, понял? Они тебе справедливо сняли балл.

— Да? — спросил я.

Он перевернул страницу и, дождавшись, когда я успокоюсь, показал причину снятия балла.

Было выделено предложение:

«Он долго стоял у окна и смотрел, как медленно кружит снег — не в силах решить: остаться или уйти навсегда».

— Ха! Вот, я же говорю: чисто придрались! — сказал я с лёгкой грустью.

— Не понял. Ну вот же: знаки исправлены! — сказал воспитатель.

— Это авторская пунктуация! Замените их — и исчезнет двусмысленность. Кто не может решить: он или снег? Понимаете? Они что, Цветаеву не читали? Пастернака? Бродского? Здесь даже «как» не просто соединяет части предложения. Оно замедляет взгляд, делает наблюдение отстранённым. У Бунина такое есть. У Набокова!

— Тём. А ты уверен, что ты Цветаева, или ты просто запятую забыл и теперь красиво объясняешь?

Он показал на следующую строку, исправленную экзаменаторами:

«Он долго стоял у окна и смотрел, как медленно кружит снег, не в силах решить, остаться или уйти навсегда».

— Вот именно, смотрите. — Я стал серьёзным. — В их версии всё ясно: решить не может человек. А у меня предложение сначала течёт мягко, вместе со снегом, а потом обрывается на тире. И уже непонятно, кто застыл в нерешительности. Может, я имел в виду снег, который не может решить, остаться ему на земле или растаять. Может быть, самого героя. А может, они оба — человек и снег — застыли перед одним и тем же выбором.

— Погоди, а разве так можно?

— Нужно! — Я опять усмехнулся. — Цветаева ломала строку, чтобы передать чувство. Да все так делали, я же говорю! И Пастернак, и Бродский, и Бунин с Набоковым.

— Дела… — Воспитатель задумался. — И что, апелляцию подавать?

— Да мне пофиг, — сказал я. — Они просто показали мне себя. Я бы понял, если бы была приписка, что работу проверяют строго по правилам русского языка, а не оценивают художественный текст и авторский замысел.

— А вообще круто, что они объясняют причины, — сказал я и отдал папку воспитателю.

— Круто то, что ты лучший из лучших! — Никита вскочил с дивана и принялся лохматить мне волосы.

— Действительно. — Волк усмехнулся. — Подумать только, Алексеевна, наверное, и это себе на стену прилепит.

— Ха!

Мы ржали, а дядя Миша не то рычал, не то смеялся. Но это только сильнее раззадорило нас с братиком.

— Ладно, — сказал воспитатель. — Никита, оставишь нас на пару минут?

Братик ничего не ответил, кивнул и закрыл за собой дверь.

— Эм… — замялся дядя Миша, — Знаешь, в чём настоящая мудрость?

— В осознании того, что ты ничего не знаешь, — ответил я, ухмыляясь.

Я знал это из «Апологии Сократа».

— Настоящая мудрость в том, чтобы найти силы первым попросить прощения. — Он присел на корточки напротив меня. — Прости меня, пожалуйста. 

Он провёл ладонями по моим плечам.

— Я искренне переживал за твоё будущее, знаешь? Но да. Не должен был решать за тебя и давить на тебя. Мне хотелось сделать всё, что я могу, чтобы твоя жизнь стала лучше.

— Ладно, — пробурчал я.

Дошло не сразу.

А ведь дядя Миша с самого начала говорил не просто, что я достоин лицея, — он был уверен: я поступлю. Они с моей классной руководительницей, Еленой Николаевной, сделали всё, чтобы я хотя бы допустил такую возможность.

Но вместе с тем он не дал мне пойти на работу: шантажировал тем, что сначала я должен сдать экзамен. Ещё в начале месяца я понимал: он прав, а я упёртый зазнавшийся баран.

— Нет, — сказал я. — Это моя вина, а не ваша. Я знал, что вы делаете это ради меня, но не мог признаться даже себе. Я очень не люблю, когда меня не слушают. В следующий раз просто поговорите со мной, скажите всё сразу… ладно?

— Договорились, боец! — Он притянул меня к себе и крепко обнял.

— И вы меня простите, — прохрипел я. — А теперь отпустите, вы меня задушите!

Я вышел на кухню. Садиться за стол было страшно.

«Мой статус другой», — так я говорил себе. Будто вообще можно было разделить нас на чужих, странных, трудных и кто его знает каких ещё.

Лёва сидел за столом и играл в телефон. Мама сказала, что копила на него полгода. Какая странная арифметика. Теперь этот мальчик мог гордо достать свой телефон и покрасоваться перед другими.

«Минус один повод считать себя не таким, да?»

— Мы скучали без тебя, — тихо сказал Вадик. — Ты будешь теперь с нами кушать?

— Мысль такая странная, — ответил я и задумался. — Знаешь, будто мне было стыдно сидеть с вами. Потому что вы так легко приняли, что вы детдомовцы. А я не хотел. Не понимаю, почему так.

— Потому что ты один из нас, — усмехнулся Саша. — Оглянись: никто не смирился с тем, что он детдомовец. Кто? Игорь? Вадик? Я? Да никто! Мы все в этом варимся и врём, что мы офигеть какие крутые. Братство!

— Эй! — встрял Вася. — Чё за чушь ты несёшь? Кому мы врём? Я за него переживаю так, что ночами не сплю. — Он показал на меня. — Тёма ныкается от меня, не говорит, что дружит с Димой, а мне остаётся только надеяться, что ему опять лапу не сломает этот чокнутый папаша!

— Не сломает, — неожиданно сказал Никита. — Они гуляют далеко от Диминого дома: в Петровском или вообще в лес ходят.

— В лес он один ходит, — сказал Вадик. — Вообще всегда.

— Не, я видел его с парнем каким-то. Они перед Новым годом в снежки играли, — сказал Лёва.

Я сидел, и у меня горели уши, а в голове мелькал один и тот же вопрос: почему они всё обо мне знают?

— Чё рот открыл? — усмехнулся Саша. — Ты, может, и избегаешь нас, а мы тебя любим. Знаешь, как Лёва всех достал тем, что не будет без тебя смотреть мультики?

— Ну зачем? — грустно простонал Лёва, повернувшись к Саше.

— Пусть знает, — твёрдо сказал Саша, повысив голос. — Он же думает, что ходит красиво страдает, а мы — недостойное его судьбы стадо, да?

Я посмотрел на Сашу. Он врёт всегда — так искусно, что сам верит.

— Почему ты постоянно убегаешь по утрам? — спросил Вадик.

— Мне очень больно. — Я сглотнул и постарался быть честным. — Каждый день приходит какое-нибудь воспоминание. И каждый раз оно такое яркое, что я переживаю всё заново. Я знаю, как вы меня любите, слышите? Мне просто ужасно больно представлять, что я буду плакать и вы всё это почувствуете. Тогда больно будет всем.

Васька ударил ладонью по столу так, что Сашка дёрнулся и моргнул.

— С чего это ты за всех тут думаешь? Прекращай, понял? — сказал он.

— Да, — уже тише сказал Саша. — Мы вместе очень сильные. Вместе выдержим. Правда, ребят?

Я готов был поклясться, что сейчас наступит тишина. Но вместо неё услышал сплошное согласие. Никто не промолчал, а те, кто сидел рядом, протянули ко мне руки.

Странное дело: когда оказываешься в центре внимания взрослых, хочется провалиться под землю. А сейчас, среди ровесников, я чувствовал единение и поддержку.

Сегодня я должен был прийти на приём к дяде Ване. Интересно, он может хоть день про меня не помнить? То здоровье, то настроение — и я снова у него в кабинете.

Я спускался в административное крыло, где находились кабинеты взрослых. Раньше я боялся туда ходить.

То сообщат о смерти папы, то настойчиво велят согласиться пожить в очередной приёмной семье. Тогда я не умел отказывать и уходить.

А сейчас во время игры в салочки я могу забежать в этот коридор и ничего не бояться. Правда, секретарю это мешает, но я решил: если он работает в детском доме, то топот и смех — часть его выбора. Иначе зачем вообще идти работать к детям?

Я постучал в дверь и вошёл.

— Проходи, ложись, — пригласил дядя Ваня.

— А если я хочу на руках стоять?

— Слушай, сейчас мне хочется узнать, как ты себя чувствуешь после новых лекарств.

Он сказал это так, будто не услышал моего вопроса. Я встал на голову. Футболка задралась и закрыла лицо, а я захихикал.

— Отличный ответ, — сказал дядя Ваня, и я почувствовал его руки на щиколотках.

Он приподнял мои ноги, перевернул меня и уложил на кушетку.

— Ну вот, блин, — запротестовал я. — Вот вырасту, стану тяжёлым — и попробуйте тогда!

— Что происходит? — Дядя Ваня поправил очки. — Я так понимаю, энергии у тебя теперь более чем достаточно?

Мне было сложно ответить, потому что уже сделал берёзку у стены и не видел ничего, кроме потолка и собственных ног. Если бы сейчас появился кто угодно и предложил наперегонки пробежать по коридору, я бы согласился.

— Артём, — терпеливо позвал дядя Ваня.

— Ла-а-адно. — Я кувыркнулся прямо на кушетке. — Хорошо всё, чё тут сказать?

Дядя Ваня пристально смотрел на меня. Я успокоился и продолжил:

— Вчера был с мамой, попросил её меня обнять. Испугался так, что чуть не обкакался, а потом у меня появилось очень страшное желание!

Я задумался.

— Ну, короче, внутри словно были заготовлены фразы, которыми можно очень сильно обидеть маму. Знаете, такие гадкие и подлые! А стоило нам оказаться в свете фонарей, как страх вообще перестал меня отпускать. Хотелось не просто говорить гадости, а как-нибудь уколоть её, поехидничать. Чего это я?

— Кто его знает? Может, тело решило, что тебе там плохо?

— Да. — Я кивнул. — Слушайте, у меня было желание убежать! Прямо вот чувствовал опасность. Хотя знал, что она мне ничего не сделает.

— Надо понять, почему тело отреагировало именно так. Ты ведь и раньше её боялся или тогда всё было иначе?

— Не, раньше я просто уходил в диссоциацию… — Я махнул рукой и тут же вспомнил: — Блин! Дядя Ваня, а ещё я почувствовал, как подходит диссоциация, и отогнал её!

— Ух ты. А как?

— Ну, я не помню. — Я пожал плечами. — Но до объятия мне удавалось оставаться здесь. Не проваливаться.

— Чего? — Он выпрямился, и его голос стал серьёзнее. — Она тебя обнимала? Как это произошло?

— Да, я попросил, — тихо ответил я. — Но я просто хотел понять, каково это, когда тебя обнимает мама.

— Узнал?

— Нет. — Я замотал головой. — У меня такое началось! Я задрожал, но не как обычно. И страх будто меня сейчас сожрут! — Я сжал футболку на груди. — Но я держался. Сказал себе, что выдержу!

— Артём, это не «просто объятие», если твоё тело воспринимает его как опасность, — сказал он. — Зачем ты заставлял себя терпеть?

Мне не нужно было видеть дядю Ваню, чтобы понять, когда он злится, раздражается или переживает. Я плюхнулся на кушетку плашмя и выдохнул.

— А чего в этом плохого? — спросил я. — Я же так учусь не бояться, разве нет?

— Нет, — резко ответил дядя Ваня. — Учиться не бояться можно, но ты выбрал самый сильный страх и заставил себя его терпеть. Это не тренировка, Артём. Твоё тело воспринимает маму как опасность. Нельзя требовать от него, чтобы оно перестало бояться за одно объятие.

Я отмахнулся и снова попытался сделать берёзку, но доктор остановил меня, подняв ладонь.

— Пожалуйста, давай поговорим. Ладно?

— Да чё? — Я насупился. — Меня она не очень беспокоит. И вообще я не верю в эти ваши годы терапии. Если чего-то хочешь, то должен за это биться. Стараться, справляться и превозмогать!

— Именно так. — Доктор хлопнул ладонью по подлокотнику. — Но ты перепутал борьбу с принуждением. Заставил себя оставаться рядом с человеком, которого тело считало опасным. А если мама тебя почти не беспокоит, то зачем было подвергать себя такому страху?

— Захотел попробовать — вот и попробовал.

— Эта логика опасна. Ты должен сейчас меня услышать. — Он наклонился вперёд. — Если тебе захочется откусить себе палец, ты ведь не станешь оправдываться тем, что захотел попробовать? Желание ещё не означает, что поступок полезен или безопасен.

Это был наш самый старый договор с дядей Ваней. Если он говорил, что я «должен услышать», значит важное.

— Ладно, — согласился я. — Логика правда тупая. Но я хотел попробовать: вдруг почувствую что-нибудь необычное? Ну, пойму, каково это — быть сыном. Я ведь сразу сказал ей, что чувствую опасность. Просто до этого терпел. Пока не признался и она не отошла, я боролся. И я смог, понимаете?

— Понимаю. Ты смог выдержать сильный страх, и это важно. Но теперь нужно научиться замечать момент, когда борьба помогает тебе, а когда ты просто заставляешь себя страдать. — Он откинулся на спинку кресла. — Что там с твоими страшными желаниями?

— Я как раз хотел рассказать. Короче, они были очень злые… Я не такой, дядя Ваня! — Я посмотрел ему в глаза. — Меня это испугало. Показалось, что я становлюсь плохим человеком, готовым сделать больно.

— Но ты ничего не сказал? — тихо спросил он.

— Нет. Я убежал, а потом встретил вас.

— Тогда послушай: такие мысли не делают тебя плохим. Хороший человек не тот, у кого никогда не возникает желания отомстить. Важно, что он выбирает с этим желанием делать. Ты выбрал не причинять боль.

— Я молодец! — Я за секунду сделал берёзку, и в этот раз он не успел меня остановить.

Под конец приёма дядя Ваня всё-таки вернулся к новым лекарствам: расспросил меня про сон и непривычную энергию, а потом сделал несколько пометок в блокноте.

Когда я снова попытался сделать берёзку, дядя Ваня вскочил, чтобы меня остановить, но зацепился за край ковра и плюхнулся на пол. Я попытался спрыгнуть следом, споткнулся о его ногу и едва не упал. Он успел придержать меня за плечи.

— Всё, акробат, — сказал он и засмеялся. — Иди уже играть с ребятами.

Уговаривать меня дважды не пришлось. Секретарь опять просил носиться потише. Я скорчил рожу, показал язык и дал дёру.