— Пять тетрадей… — задумчиво сказал дядя Ваня.
— Ну… — я улыбнулся. — Вы же сами сказали приносить.
— Ага, — он прищурился. — Ладно, принесу тебе ещё сегодня. Хорошо?
Игривость подталкивала. Это стало почти манией — придумывать миры и жить в них. За пару месяцев я исписал пять толстых тетрадей — и нравилось всё сильнее.
Если честно, тогда мне хотелось впечатлить дядю Ваню. Он принимал каждую тетрадь с таким вниманием, что хотелось снова увидеть это в его лице.
— Тёма, — голос стал серьёзнее, — а почему про парк ты мне ничего не рассказал?
— Не хочу, — я сразу лёг на кушетку и закрылся. — Ненавижу говорить про неё.
Свет стал мягче. Скрип колёсиков, тихие шаги. Дядя Ваня снова взял ручку и папку.
Я выдохнул громко, сам удивился. Закрыл лицо локтем. Понял: он не отстанет.
— Там всё было странно… — я начал рассказывать.
Увлёкшись, я рассказывал всё, как чувствовал. Про странные ощущения и свою реакцию.
— А эта Лена, — он прервал, — как бы ты назвал тот взгляд?
— Знаете… — я задумался. — Потом так же посмотрела мама… Может, это взгляд мамы?
Ну… она же тоже мама.
Он что-то записал в папку. Я продолжил.
— Почему ты не ушёл?
— Не знаю, — я пожал плечами. — Мне было интересно посмотреть на неё.
— Как думаешь, — он не отставал, — что именно?
— Да ничего… — я перевернулся на бок, опёрся на локоть и посмотрел на него. — Я просто не понял: почему папу люблю, а её — нет?
— А ты как думаешь?
— Да никак, — я снова лёг на спину. — Просто странно.
Дядя Ваня постучал ручкой по папке и отвернулся к двери. Там ребята толкались в игре — глухие удары о стену. Я перевернулся на живот, потом на бок, потом снова на спину.
— Блин! — вырвалось у меня. — Почему я его люблю?
Дядя Ваня дёрнулся, будто его ударило током, и повернулся ко мне.
— Отца?
— Ага.
— А почему ты не должен его любить?
— Да хватит уже! — я ударил кулаком по кушетке. — Я правда не понимаю!
Стыд накатывал волнами. Я подтянул колени, сел, обхватил себя руками и начал покачиваться, украдкой поглядывая на него.
— Кхм… — он развернулся ко мне. — Может, потому что плохие поступки не отменяют любви?
— То есть можно любить и злиться? Ненавидеть? — я спрятал голову между коленями и продолжал раскачиваться.
— Конечно можно. Это нормально, Тём.
Внутри мелькнуло: «Значит, любовь не нужно заслуживать? Папа бил — а я всё равно любил».
И следом: «Почему с мамой иначе? Она же не била…»
— Тогда почему с мамой по-другому? — я перестал раскачиваться и посмотрел на него. — Она же не била…
— Давай разберёмся, — он чуть подался вперёд. — За что именно ты на неё злишься?
Сразу всплыло: палата, я кричу, выгоняю её.
— Она… — внезапно не хватило воздуха. — Бросала. Почему не забирала? Я же просил!
— Как думаешь, почему?
— В парке она сказала, что тоже боялась…
— Это возможно?
Во мне вспыхнуло — как огонь. Хотелось всё сжечь. Я начал дышать, как учил дядя Ваня. Медленно. Ровно.
— Слушай, этот гнев — на него у тебя есть право. Понимаешь?
Внутри — вспышка. И неожиданная ясность:
«Она предала. И не любила.
Папа бил. Но когда не пил — любил.
И всё равно… он был рядом. Всегда».
Меня накрыло этим. Я замер и уставился на дядю Ваню. Он кивал — будто слышал мои мысли и ждал, что я скажу их вслух.
— Она не была рядом. А папа был. Она не любила… — слёзы подступили. Горечь от этих слов заполнила всё.
— Вот и ответ, — он чуть приподнял брови. — Поплачь, малыш.
— Если не любила… — я сбивался. — Почему тогда приходила?
— Тёма, это сложный во…
— Не сложный! — я сорвался. — Просто скажите правду. Я сильный!
Дядя Ваня на секунду улыбнулся и замялся — понял, что я это заметил. Я не злился: он мог себе это позволить.
— Представь: идёшь по чистой улице. Съел конфету и бросил фантик. Что почувствуешь?
— Стыдно.
— Почему?
Я покачал головой.
— Потому что есть правило. Чистота — часть культуры. Нарушаешь — становится стыдно. Что бы ты сделал?
— Поднял бы.
— Вот и здесь так же. Не принято оставлять ребёнка в опасности. Она нарушила это.
— И пыталась исправить? — я сказал это вслух. — Но почему тогда не забирала?
— Причины могут быть разные. Но важнее другое: изменилось бы что-то для тебя, если бы у неё не было денег или жилья?
Я задумался. Представил: она живёт на улице, просит еду. И я рядом с ней. Меня не бьют. Не ругают.
Это всё равно лучше.
— Нет, — я замотал головой. — Даже так было бы лучше.
— Видишь? — он внимательно посмотрел на меня. — Значит, дело не в причинах. Возможно, ты злишься, потому что нет причины, которая могла бы это оправдать. Как думаешь?
— Да… ей просто было стыдно, — я опустил ноги и сел. — На меня ей было плевать.
Я вытер слёзы низом толстовки. В тишине осталось что-то тяжёлое, но уже не рвущее — держалось внутри, спокойно.
— Я пойду. Спасибо, дядя Ваня, — я наклонился обнять его.
— Ты молодец, Тём, — он взял меня за локти. — Знаешь?
— Ага, — я улыбнулся.
— Скоро тринадцать, — он встал и быстро пошёл к столу. — У меня для тебя кое-что есть.
Он наклонился к ящикам и исчез за столом. Я стоял и не понимал, о чём он.
— Вот. Это тебе, — он протянул вытянутый синий футляр.
Я взял бархатную коробочку с надписью Waterman. Повертел в руках, не сразу понял, как открыть.
— Мне? — я поднял глаза. — За что?
— Просто так. На день рождения, — он улыбнулся. — Забыл?
Он подошёл и крепко обнял меня. Мы постояли так немного.
И вдруг я вспомнил: мне скоро тринадцать. Последний год детства — как говорил Васька.
Он показал, как открыть футляр.
Внутри — перьевая ручка. Чёрная, с серебряными вставками. Перо — с узором.
И ещё — механизм для заправки чернил. Можно набирать их самому, не мучиться с картриджами.
Впервые я вышел из этого кабинета не просто спокойным.
Счастливым.