«В зенит» начинается с мальчика, который бесит всех вокруг: не помогает деду, грубит матери, крадёт у неё пять тысяч, чтобы казаться крутым перед другом… И через несколько страниц этот же мальчик сидит на чужой веранде, сжимает плюшевого мишку и смотрит в одну точку. Потому что мама с папой разбились в аварии, дедушка разбит инсультом, а жизнь, какой он её знал, кончилась за один вечер.
Автор не даёт читателю раскачиваться. Первая глава рубит с плеча: вот бытовая подростковая мерзость, а вот — необратимость. И этот контраст работает не за счёт пафоса, а за счёт жестокой простоты. Ты только что видел Гришу живым, раздражённым, невыносимым — и вдруг он превращается в комок слёз и вины, который только и шепчет «я убил маму». Повесть, кстати, не пытается его оправдать. Он остаётся виноватым, злым на себя, иногда даже противным. И только поэтому веришь, что его боль настоящая.
Лучшее, что тут удалось — «воздух» детского дома. Автор избегает двух крайностей: розовых соплей и откровенной чернухи. Здесь есть и стулья с именами, и традиция мыть посуду вдвоём, и комнаты адаптации со звериными табличками. А есть мальчишка Тимур, который приходит с дорогим телефоном и говорит «вы тут мусор».
Диалоги написаны без искусственной правильности. Когда Саша говорит про свои «три долбаных года» или Марк признаётся, что загадал себе друга на день рождения — это не выдуманные красивости, а настоящие интонации ребят, которые научились выживать на территории высокого напряжения. Особенно хорош момент, когда Гриша впервые плачет в душевой, а воспитатель Сергей молча стоит с одеждой и говорит: «Я не переживал такого. Но могу представить». Никаких лозунгов. Просто присутствие взрослого, который не лезет с советами.
Касаемо того, что чуть слабее… первая глава. Она, на мой вкус, перегружена деталями: кроссовки, шорты, майки, запах кетчупа, перечисление, кто во что одет… Диалоги слишком прямолинейно объясняют характеры. «Ты выглядишь как бомжик» — говорит Гриша Косте, и это настолько в лоб, что почти карикатурно. Не уверен, но вроде четырнадцатилетние пацаны так не разговаривают. Сцена кражи денег также подана схематично: мальчик просто идёт в спальню, открывает сумку, берёт купюру — никто не видит, никто не останавливает. Да, возможно, это реалистично и правдоподобно. Но! Не хватает внутреннего сопротивления, дрожи, оглядок на дверь и прочего. Или это ему попросту привычно?.. Зато после аварии текст меняется: становится плотнее, короче, по-хорошему жёстче. И этот перелом в стиле — лучшее, что есть в повести. Ты физически чувствуешь, как рухнул привычный мир.
Ещё одна сильная сцена — в кабинете психотерапевта, когда Грише сообщают про дедушку. Автор не выжимает слезу пространными речами. Доктор говорит ровно, почти сухо: «Люди не делают такое из-за детей». А мальчик сидит и смотрит в пустоту. И только воспитатель Сергей, который стоит у стены, вдруг издаёт глухой стон — вот эта реакция взрослого, который сломался на секунду, страшнее любых рыданий. Или момент, когда Вера Александровна спрашивает ребят, ударивших Тимура: «Вы хотели, чтобы ему стало так же больно, как вам?» — это не морализаторство, а попытка достучаться до детей, которые сами проходят через ад.
Повесть не даёт простых ответов. Её вообще вряд ли можно назвать простой.
Что у неё не отнять: та отлично показывает, как постепенно, через слёзы, драки и неловкие объятия, чужие мальчишки становятся братьями.
Из шероховатостей же отмечу, что автор иногда перебарщивает с описаниями. «Пахло выпечкой, горячим асфальтом, свежей краской», «запах жареного мяса мешался с приторной сладостью кетчупа». Это работает в моменте, но когда каждые две страницы начинается перечисление запахов и света, возникает усталость (P.S: хотя кто бы говорил… сам этим грешу). Также некоторые второстепенные персонажи появляются и исчезают слишком быстро. Например, Лёха — тот самый мальчик в чёрном, который плачет на подоконнике и рисует портрет мамы. Ему посвящена целая сцена, а потом он как-то растворяется в финале. Хочется больше его линии, больше разговоров о том, как можно не помнить родителя, но горевать по нему. Эпизод с Алевтиной, женщиной из опеки, которая срывается на Грише, тоже немного скомкан. Её внезапное раскаяние и объятия выглядят слишком резкими, будто автору нужно было быстро закрыть конфликт.
Главная находка и ценность тут — метафора писем, отправленных «в зенит». В самую высокую точку неба. Без шуток, гениально сделано. Мальчишки пишут мёртвым. Пишут честно, страшно, иногда по-детски неуклюже. Гриша признаётся матери, что воровал её кольца и закапывал их в грядках — чтобы она заметила, чтобы ругалась, чтобы была рядом. Это настолько пронзительное признание в одиночестве, что ком подкатывает к горлу. И финальный костёр, где каждый бросает в огонь своё послание, а дым тянется вверх, в общем-то, в зенит — работает как катарсис. Прекрасно.
По итогу, «В зенит» — это история, которая не стесняется показывать детей злыми, неудобными и виноватыми. И именно поэтому их боль становится твоей. Да, есть провисания в первых главах, иногда автор слишком подробен в описаниях, но к середине текст набирает такую силу, что перестаёшь замечать шероховатости.
Повесть не обещает, что всё будет хорошо. Она говорит: будет больно, но ты не один. И это, пожалуй, лучшее, что можно сказать ребёнку и в принципе любому человеку, который потерял всё.
Спасибо!