На кухню зашёл воспитатель с растрёпанными волосами.

— Ты не задумывался, почему я никогда не удивляюсь, встречая тебя здесь так рано?

— Привыкли? — игриво улыбнулся я.

— Привык, — он зевнул и пошёл к плите, — сейчас сделаю тебе какао. Сегодня опять в церковь?

— Нет, — я замотал головой, — больше я не буду туда ходить, мне уже не нужно.

— Это странно, — пробурчал он, — странно, странно, странно… чего это ты так решил?

— Я не прощаю его, — я выпрямился на стуле, — он преступник, жестокий и больной человек. Теперь я это знаю, дядя Миша. Теперь я не хочу ходить и говорить с ним.

— Понятно, — твёрдо сказал он, — тогда позволь тебя поздравить: ты наконец-то подрос.

— Спасибо, — сказал я.

Волк молча насыпал какао в турку и долго молчал, пока наконец не спросил:

— Точно не больно?

— Точно, — я задумался, — мне не больно, мне обидно, и внутри есть злость на него. Он был несправедлив ко мне. Пусть даже я где-то иногда и шкодил, но за такое так не наказывают.

— Так. — Он ударил по столешнице, и я даже вытянулся по струнке. — Вот чтобы при мне даже не думал такое говорить, понял? Что значит «за такое»? Детей бьют только неадекватные люди, нет таких проступков, за которые можно, — он передразнил, — бить детей. И ты абсолютно точно и справедливо назвал его преступником.

— Понял, — твёрдо сказал я, — но я так и думал, просто выразился неправильно.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся он.

Какао — бархатный напиток, который с появлением Волка стал для меня чем-то слишком особенным. Во-первых, я могу чувствовать его целиком, весь вкус. Во-вторых, мне становится от него очень тепло. В-третьих, я чувствую заботу другого человека.

Воспитатель никогда не пропускал ни одного утра. Даже когда он был в отпуске и его замещала другая воспитательница, он передал ей, что мне нужно какао. В полседьмого утра.

В моём деле — я сам попросил дать почитать — дядя Ваня написал, что я человек, с которым нужно общаться структурировано. Что я раскрываюсь в ответ на вопросы, а ещё — что не умею обходиться без фигуры безопасности.

Мне всё ещё очень сложно смотреть на себя без ярлыков. Я понимаю, что не могу действительно отключиться, если рядом тот, кому я хоть чуточку не верю. Тогда даже сон становится поверхностным: ловлю каждый шорох, моментально просыпаясь.

С воспитателем, как и с дядей Ваней, — совершенно иначе. Но врач говорит, что это не очень-то хорошо. С другой стороны, есть волонтёр, который уже почти два года приезжает раз в месяц. С ним это тоже работает, но всё же слегка иначе.

Как мне смотреть на свои особенности и не говорить того, что разочарует дядю Ваню?

С этими мыслями я вдыхал горячий запах какао в кружке, ожидая, пока он слегка остынет.

Вскоре мой телефон завибрировал. Это мог быть только Дима. Быстро поставив кружку и написал, что выхожу. Убрал за собой и пошёл одеваться.

Перед выходом забежал к воспитателю и впервые просто так, ничего не говоря, захотел его обнять. Странно: делаешь что-то, не понимая зачем, а потом вдруг понимаешь.

И тут я понял: «Он понимает меня лучше всех, беспокоится, радуется успехам». С закрытыми глазами, в объятиях, я загадал желание: «Пусть он будет очень счастлив, пусть Вселенная даст ему много добра, очень-очень много».

Дима. Мой друг, который принёс с собой и весь абсурд этой жизни, и настоящий порядок.

Он часто делится своими историями, переживаниями и правда хочет знать, что я думаю. Часто не соглашается, приводит свои аргументы, и я учусь чему-то новому.

Когда я изучал Платона, тётя Эмма рассказала мне про майевтику. Это такой метод Сократа: ты не даёшь человеку ответа, а задаёшь наводящие вопросы, чтобы он самостоятельно дошёл до ответа на свой вопрос.

Может, я такой, что Вселенная решила давать мне одни приключения, раз за разом сталкивая с чьей-то бездной. Мы с ним познакомились на мосту: я шёл по пешеходной стороне, а он стоял по ту сторону перил. Проснулся не страх — скорее обида: сколько же вокруг людей, которые едва справляются со своей ношей.

— Чё, — я подошёл сбоку к нему, — там вид типа лучше?

Он промолчал. Но я такой человек, который видит состояние другого. От него пахло страхом и отчаянием. Мне показалось, что нужно нести чушь. Но так как я очень разозлился на Вселенную за очередное «событие», то и чушь вышла очень даже злой.

— Давай, блин, обратно, козёл, — рявкнул я, — очередь уже, слышишь? Баран хренов!

— Чё за хрень? — он потряс головой и зло посмотрел на меня.

— Вот именно, — усмехнулся я, — чё за хрень, баран?

— Мляя, — он сильнее схватился за перила, — какого хрена…

Он заплакал. Я не сильный человек: могу упасть из-за лишнего учебника в рюкзаке. Поэтому, когда он схватился за мою руку, я был в отчаянии.

— Ты меня убьёшь, — завопил я.

— Мне страшно, — он смотрел на меня такими глазами, что мне стало страшнее, — помоги!

Я закричал. Пусть сил у меня очень мало, пусть я худой и маленький, но кричать я умею очень хорошо. Мой писк привлёк водителей на мосту, к нам подбежал дядька и вытащил Диму.

— Идиоты, — проорал он, — кто так играет? Пошли вон, недомерки!

И мы не сопротивлялись. Мы оба, испуганные, неслись до самого причала, где сели отдышаться.

— Я Дима, — он протянул руку.

— Ты баран! — я скорчил морду и показал язык.

— Да, я Дима-Баран, — он засмеялся, — блин, ты не представляешь, что это было!

— Думаешь? — буркнул я в ответ. — Почему? Нет, не надо, я вообще не хочу ничего знать. — Я поднялся, намереваясь уйти.

— Мою маму закрыли в психушке, — сказал он, и меня будто окатили холодной водой. — Она хотела сделать с собой страшное, а потом снова, и снова, и снова. В итоге сказали, что это нужно лечить, и закрыли.

— И зачем на мост забираться? — не понимал я. — Как ей это поможет?

— Я… — он запнулся. — Я не знаю. Просто шёл, переживал… Я помню, как был в Петровском парке и думал, как унять эту боль. А потом начал думать про то… ну, чтобы всё прекратилось. И так разволновался, что ничего не видел. — Он заплакал и закрыл лицо ладонями. — Я не понимаю, как так. Я не такой, как она, честно!

Я сглотнул и не мог отвести от него глаз. Меня не учили, как успокаивать, просто в детском доме иначе было нельзя. Нужно взять руку так, чтобы чувствовать сердце. Затем закрыть глаза и дать телу сделать всё самому. В итоге я будто забирал волнение и страх — или то, что чувствовал человек, — и, успокаивая себя, и он успокаивался.

Мне это ничего не стоило. Я просто делал — и всё. Вот и сейчас я пожал плечами и решил повторить. А через пять минут мы сидели и общались как самые обыкновенные подростки.

Я вышел из детского дома и пошёл к своей школе — мы с Димой там договорились встретиться.

Погода была хорошей, и пахло сырой свежестью после вчерашнего дня.

Архангельск для меня всегда был небольшим поселением среди лесов и залива. Поэтому так часто забирался повыше и просто любовался видом, особенно лесом. Ведь именно там открывалась картина, которую нигде не встретишь: железная дорога на фоне кедрового леса, верхушки которого щекочут небо.

Ради этого вида я не раз выслушивал ругательства от местных жителей. Всем хочется видеть сразу самое плохое, а спросишь: «Вы сами-то туда ходили? Смотрели?» — отмахиваются.

И чего взрослые удивляются, когда мы их не слушаем, если сами напрочь забыли, зачем нужно жить? Меня пугает собственная категоричность, но тут она мне кажется честной.

Но однажды всё вышло иначе, и, вспоминая тот случай, я чувствую тепло внутри. Один Молодой мужчина отчитывал меня, когда поймал на лестнице с крыши. Я честно рассказал ему, зачем ходил, показал фотографии. А он неожиданно согласился сходить со мной.

Это было очень весело: он так охал и ахал, что больше походил на причитающую бабушку. Но именно этот случай и показал мне правду: взрослые действительно забыли, как получать удовольствие. И оно не в деньгах. Оно вокруг.

— Блин, ты давно уже ждёшь? — Дима появился внезапно.

— Полчаса, — невозмутимо соврал я, — и четырнадцать лет. Опаздываете, нехорошо!

Дима — высокий и сильный, особенно рядом со мной. Он всегда выглядел намного старше. Я часто слышал, как его называли студентом. Мне в нём всегда нравилась открытость.

Он может заплакать и не постесняться при мне. Может рассказать, что сделал что-то нехорошее и разозлил папу. Он такой же, как я, просто ему никто не дал этого показать.

— Хы, — он приподнял меня, обнимая, — блин, я соскучился пипец!

— Ты где вообще пропадал? — обиженно спросил я.

— Папа возил в Саратов, — он гордо выпрямил спину, — на машине!

— Ну понятно, — я усмехнулся и свернул на Воскресенскую улицу.

— Ты не хочешь ничего рассказать?

Я остановился как вкопанный и обернулся. Дима никогда не спрашивал меня ни о чём, только сам жаловался или делился чем-то.

— Чего это? О чём?

— Ну, расскажи про то, как вы там вообще мужской компанией уживаетесь?

— Пф, — я засмеялся, — мужской! Видел бы ты, как мы часто хнычем, хахаха.

— А я вот к маме ходил сейчас, — как-то грустно сказал он, — она вообще не говорит, будто овощ какой-то.

— Сочувствую, — я опустил голову и не знал, что ещё добавить.

— Тём, расскажи о себе, а?

— Мальчик, четырнадцать лет, тридцать килограммов, рост чё-то сто тридцать девять, волосы чёрные, глаза зелёные, — я пнул камушек и продолжил перечислять, — нос вздёрнутый, голос высокий, детдомовец, любит читать, писать и квакать. Ква!

Дима засмеялся, театрально упав на землю и ухватившись за живот.

Стоять над другом и не засмеяться вслед за ним — с Димой так не бывает. Он всегда смеётся не просто голосом, но и всем телом. Вот и сейчас: рука на животе, ноги гуляют, и он крутится по кругу. Конечно, я уже не выдержал и начал хихикать.

Его лёгкая куртка слегка порвалась, и у меня в груди так кольнуло от этого, что, скривившись, я присел рядом и попросил успокоиться.

«Опять папа будет ругать его».

«Опять побьёт».

Внутри меня начало уводить в страх. Я отшатнулся, и тут Дима, видимо, всё понял и схватил меня, сильно сжав.

— Артём? — он начал нервничать. — Нет, Тёма, пожалуйста!

Я уже был не в теле, а рядом. Выйти легко, а вернуться сложнее. Мне нужны чувства. Рука на пористом, немного покалывающем асфальте, тело прижато к лёгкой, как целлофан, куртке друга.

«Больше».

«Чувствуй больше».

Ветер в волосах касался сухо, совсем легко и уходил. Или я просто не чувствовал.

«Называй всё, что видишь вокруг».

— Куртка, жёлтый язычок, фиолетовый рисунок, белый кроссовок, чёрный логотип, асфальт, трава, жёлтый поребрик…

«По… чё?»

Я засмеялся. Это победа, маленькая, но очень быстрая. Единственное — во рту было очень сухо и хотелось пить. Но я — детдомовец, а Диме денег не давали. Значит, воду нужно было не покупать, а просить.

— Всё? — его глаза были широко раскрыты, рот будто забыл закрыться. — Тёма, блин, — он заплакал, — ну ответь, что это было? Какие рисунки, логотипы… чё вообще такое?

— Вернуться, — проскрипел я горлом, — вода нужна.

Я не знал, что мне делать. Но из-за таких поступков нас и называют «тяжёлыми» подростками. Был ли у меня выбор — не знаю. Но я не вор.

Слева от нас был магазин. Я поднялся — точнее, поднялся с третьей попытки, пока Дима не подставил руку. Получилось так, будто пьяный подросток вваливается в магазин.

Я подошёл к тётеньке в зелёной форме, случайно ударил по кассе, упёрся в неё руками. Женщина смотрела на меня уже осуждающе — но этого я и ждал. Не раздумывая, схватил бутылку воды и начал пить прямо перед ней.

— Пипец, — Дима смотрел, как я скатился спиной по кассе на пол, — у меня нет денег, Тёма.

Я допил бутылку сразу, а мне хотелось ещё. Дядя Ваня говорил, что даже одну бутылку нельзя выпивать залпом. Но меня мучило что-то вроде многодневной жажды.

— Позвони Васе, — я протянул свой телефон и остался сидеть на полу, — скажи: срочно. Можешь сказать, что я в «Пятаке».

Он схватил телефон и долго не мог понять, как найти контакты. Он у меня старый, к тому же стоит родительский контроль. Поэтому там всё очень медленно работает. Но Дима справился.

— Вася, Артёму срочно помощь нужна, — его голос подрагивал, — в «Пятаке», он сказал, ты знаешь этот магазин.

Он нахмурился и посмотрел на меня.

— Ну значит, побьёшь меня, — обречённо вздохнул Дима, — просто возьми денег, рублей сто.

— Боже, вы что стоите? — женщина подошла с корзинкой. — Ты! Амбал чёртов, что встал? Подними ребёнка!

Она орала на Диму, а тот и без того боялся, что ему влетит от братика. По-хорошему он должен был бежать, потому что Васька его за такое не отпустит.

— Воду дайте! — крикнула женщина кассирше.

— Ещё чего, я уже вызвала ГБР, — холодно ответила она, — мало того что шляется бухой, так ещё и нагло, ухмыляясь мне в лицо, ворует воду.

— Воду? Пьяный? — женщина взяла бутылку с кассы, открыла её и, придерживая мне голову за затылок, дала выпить ещё.

Она не давала мне пить залпом — поила по чуть-чуть. Отводила бутылку и что-то высматривала в моих глазах.

— Это не бухой, — уже не так громко сказала она, — он падал? У него что было?

— Он отшатнулся, потом рухнул на землю, я схватил его и прижал к себе, — проныл Дима, — потом он начал перечислять какую-то чушь!

— Какую именно, точно вспомни! — крикнула она.

— Ну, кроссовки, куртка, бордюр, асфа…

— Понятно, — она погладила меня по голове, — похоже на паническую атаку. Вызывайте скорую, или я вас закрою в тюрьму за оставление несовершеннолетнего в опасности. Ты меня поняла?

— Сейчас приедет ГБР, — так же отрешённо сказала кассирша, — отвезут и в тюрьму, и в больницу, куда хотите.

Женщина положила ладони мне на уши и сказала:

— Боже, какая же ты дура. Он болен, а не пьян. Я врач, но не детский.

ГБР приехали раньше, чем успел прибежать Васька. Я всё ещё был почти без сил. Мне хватало только на то, чтобы вытереть слёзы рукавом и отпустить руку. Спорить я не мог: опять доказал, что со мной очень непросто.

Не будь здесь Димы и вот этой женщины, что бы со мной стало?

— Вот эти двое, — донёсся голос кассирши, — внаглую ввалились внутрь, этот вот, что валяется здесь, схватил у меня бутылку прямо на кассе и выпил при мне.

— Ему плохо, — заплакал Дима, — вы чего такая злая?

— Мне платить двести рублей за то, что ему плохо? — противно сказала кассирша.

Я надеялся, что Васька прибежит, успеет. Но эти люди в холодно-голубой форме просто взяли и затолкали меня в машину. То же самое сделали с Димой, только куда грубее.

— Я действительно это так не оставлю, — женщина вышла из магазина, — вы даже не представляете, какую огромную совершаете ошибку.

— Мы ничего не можем сделать, — отвечал мужчина, — такой протокол. Украл — значит, едет в полицию.

— Послушайте, у него состояние, — она не унималась, — там вопрос каких-то двухсот рублей, давайте я оплачу, а вы к нам его отвезёте?

— Куда к вам?

— В ГКБ, — она достала кошелёк и зашла внутрь магазина.

Дима прижался ко мне и извинялся. Его ударили о край дверной арки, и у него на лбу повисла капелька крови. Но он упорно извинялся.

— Перестань, братик, — я смог вытолкнуть из себя слова, — мне просто…

— Ладно, что теперь будет?

Он прижал меня к себе так, что я завалился ему на колени.

— Отвезут в больницу, — сухо сказал я, — опять.

— Опять? — на меня упали капли его слёз. — Ну почему ты не предупредил? Почему не рассказал о себе?

— Боялся, что ты выкинешь меня.

Женщина залезла на заднее сиденье третьей. А я ощущал себя как в настоящем боевике: задний ряд за решёткой, местами проржавевшей, и двери без ручек.

— Это срочно? — спросил мужчина впереди, захлопывая дверь.

— Желательно. — Она осеклась и повернула к себе голову Димы. — А это ещё откуда?

— Он меня толкнул, — друг показал на мужчину впереди, — но нормально, почти не болит.

— Рассечение. — она полезла в карман. — Сколько тебе лет?

— Нам по четырнадцать, — тихо ответил он.

— Итак, у нас два несовершеннолетних в запертом пространстве, и у обоих — травмы головы. Одну из них нанесли вы. У вас свой протокол, у меня свой, и я вам клянусь, что напишу в протоколе всё до мельчайших подробностей. Спешим ли мы? Вам решать.

— Ты нахрена мальца толкнул? — спросил водитель.

Женщина достала влажную салфетку и прижала её к ране Димы.

— Здоровый, видал какой? — ответил тот, что толкнул Диму.

Включилась сирена, и машина двинулась прямо по встречной. А Дима держал меня — лежащего у него на коленях.

Мы зашли следом за женщиной, к которой подбежали другие люди. Она командовала ими не хуже, чем Эндер в своей игре.

— Стойте, — крикнул он, отмахиваясь от медсестры с йодом, — он умрёт?

— Господи, — женщина опустила руки и замотала головой, — никто не умрёт, не наговаривай таких вещей.

— Спасибо, — он улыбнулся и сел обратно.

Это дало мне какую-то надежду: может быть, я зря волновался и зря ничего не рассказывал.

Она увидела, что я остановился и смотрю на друга. Через мгновение я уже держался за её шею, даже не понимая, как она успела.

— Какой ты лёгкий, — сказала она тихо, — тебе же не четырнадцать, да?

— Мне четырнадцать, — с какой-то обидой прошептал я, — просто у меня с едой сложно.

— Ох, — она перехватила меня и зашла в лифт, — ну и куда это годится? Мы, значит, отключаемся, так ещё и кушать не хотим?

— Простите, — автоматически ответил я и прижался к ней, — я не специально.

Она ничего не ответила. Я лишь заметил, как у неё напряглись скулы. Рука поглаживала меня по спине, и мне почудилось, что врачей, наверное, всех учат этому. Точь-в-точь как дядю Ваню.

Меня обследовали на круглой штуке, которая выглядела как большой белый бублик. Правда, я испугался, потому что врач сразу же ушёл из помещения, и я остался один.

— Не двигайся. Когда скажу, набери воздуха и задержи дыхание, — откуда-то раздался очень громкий голос.

Я так испугался, что буквально замер. Но когда начались щелчки над головой, стало вообще не по себе. Хотелось срочно убежать. Я готов поклясться, что так бы и поступил, но видел, какая там огромная и тяжёлая дверь. Её мне точно не открыть.

— Давай, набери воздуха и задержи дыхание.

Я так и сделал. А вскоре всё закончилось, и пришла доктор, которая принесла целую пачку крутого мармелада. Я его никогда не мог купить: стоит как две обычные пачки. Поэтому я всегда покупал дешёвый, а этот пробовал лишь раз — угостил друг.

— Это тебе, — она опять взяла меня на руки, — ты смелый мальчуган, оказывается.

Мне стало немножко стыдно. Ведь я уже спокойно мог ходить и даже бегать. Но решил молчать об этом. Когда ещё женщина возьмёт меня на руки?

— Спасибо, — я прижался к ней, — я здоров?

— Почти. Но не растёшь ты, похоже, из-за маленькой проблемы, а мы её решим, хорошо?

— Ага, — захихикал я, — а что за проблема?

— Судя по костному возрасту, — она перехватила меня и чуть отдалилась, чтобы посмотреть в глаза, — тебе максимум двенадцать лет. Возможно, не хватает соматотропина.

— Это типа сомов нужно кушать?

— Чего? — засмеялась она. — Каких сомов? Это гормон, балбес!

Я засмеялся ещё сильнее.

— По идее, твой доктор уже внизу, — мы зашли в лифт, — хорошо себя чувствуешь?

— Ага! — сказал я и засунул в рот эту сладко-кислую мармеладку.