— Хочу, знаешь, — дедушка грустно посмотрел на дочку, — взять его на руки.
— Пап, да куда тебе, — Анна кивнула на его хрупкие ноги.
Марк махнул рукой и вышел на улицу. Мороз сразу ударил в грудь — выдох превратился в пар.
Он огляделся, подошёл к краю террасы и вытащил из осинового ящика две маленькие гири.
Выходя на лесную тропу, он, как всегда, попадал в зону видимости бабушек. Те сидели здесь с утра — и встречали его шёпотом и подрагиванием плеч.
— Совсем, — говорила одна, — под старость свихнулся…
Марк слышал.
Но с возрастом проще сделать вид, чем быть обязанным отвечать.
Он знал, зачем так упорно занимается. Совсем недавно дочка привезла в деревню маленького Лёшу. Ему было всего восемь, но он до замирания сердца любил слушать дедушкины истории. Раскрывая рот, внимал сказкам про драконов, рыцарей — или чему угодно, что вздумается выдумать Марку.
А белобрысый негодник то и дело залезал на дедушку. Когда вечер накрывал дом тёплым одеялом света из окон, Марк уже не имел сил даже донести мальчика до кроватки. Он повидал и войну, и развал государства — но годы брали своё.
Вспоминая, как в партизанском отряде его, ещё мальчишку, учили отжиматься и бегать, Марк думал о Петре Михайловиче. Тот заменил ему погибших родителей, учил быть храбрым и сильным.
— Ну что, Петя… пора снова учиться, — пробормотал он.
Марк стоял перед узкой, не более полутора метров в ширину, тропинкой вглубь леса. Лес — древний, кедровый. Сейчас он выглядел особенно волшебно: серебро лежало на пушистых ветвях и посверкивало на солнце.
Сделав глубокий вдох, Марк поднимал то одну руку, то другую и мелкой трусцой бежал вперёд. За две недели многое изменилось: теперь он добирался до железных путей, что были в полукилометре от дома, — без передышки.
Остановившись на запорошенном снегом переходе, он осмотрелся и с грустью подумал, что раньше это не считалось достижением — дойти сюда.
Он вспомнил, как Пётр Михайлович привёл его в дом после войны. Вместе они привели его в порядок: сделали кирпичную пристройку, надёжную крышу. Потом почти год жили в ней, переделывая старый дом, ещё с имперских времён стоявший на прогнивших брусах.
Он называл Петра папой — неловко, не потому что считал отцом, а чтобы сделать приятно. А когда хоронил, прощался уже как с родным.
— Эх, ничего! — бросил Марк, глядя на лес за рельсами. — Я ещё их удивлю!
Улыбнувшись, он перешёл на другую сторону и двинулся к сосново-кедровой гуще. Запах свежести и пихты, хруст снега под ногами — и улыбка на лице Марка становилась всё шире.
— И раз… — он делал шаг. — И ещё!
Марк замер, вдыхая прозрачный зимний воздух. Внизу, за опушкой, тянулась долина — ручей серебристой лентой вился между снегом, местами схваченный льдом, местами открывая тёмную воду. Над промоинами висел лёгкий пар, и в тишине было слышно, как она течёт.
Позади стояли сосны и кедры — тёмные, тяжёлые, с ветвями, припорошёнными инеем. Они почти не двигались, лишь изредка слегка покачивались от ветра.
Солнце уже поднялось и ложилось на снег длинными синими тенями. Где-то вдали темнел другой лес — лиственный, с голыми ветвями, тонко чертившими небо.
Здесь было тихо. Не пусто — просто тихо. Иногда поскрипывало дерево, с ветки срывалась снежная шапка, посвистывала птица.
Марк постоял так немного. Потом улыбнулся.
Сколько картин он написал с этого вида.
Пётр очень любил, когда юный Марк приносил ему свои работы — невероятные пейзажи. Комната Петра была украшена этими полями и далями.
Особенно хорошо Марку удавались весенние рассветы, когда розовый встречался с тёплым жёлтым в синеве горизонта.
Так он и встретил свою жену — Галину Петровну. Девицу скромную, немного потерянную, искавшую помощи: она не могла найти село, куда её привезли на комсомольские работы.
— Ох, — выдохнул Марк, поднимаясь, — чего расклеился-то опять.
Красными от холода пальцами он схватил гири и пошёл обратно. По пути вспоминал, как Галя, уже на сносях, уезжала из села с врачами, а он так и не смог поехать с ней — переживал за больного Петра. Да и врачи тогда говорили:
— Незачем вам ехать.
Добравшись до железной дороги, Марк вынужден был остановиться: товарный поезд был уже близко, а рисковать он не стал — с возрастом и это приходит. Он стоял, слушая, как грохочет железо, и заметил, как по веткам метнулась белка, испуганная шумом.
«Рассказать бы ему, как мы с Петром патроны у немцев таскали», — подумал Марк. Тогда, за этой самой железной дорогой, они и спаслись, уходя от солдат. Целый ящик утащили. Марк ухмыльнулся, предаваясь воспоминаниям.
Поезд стучал уже вторую минуту, когда он оглянулся и заметил дятла. Тот изо всех сил долбил дерево, стараясь быть услышанным — и всё напрасно. Красный хохолок мелькал в такт ударам.
Марк подумал, что они похожи: дятел работает — и он тоже. И оба получат то, что хотят. По-другому и быть не может — так его учили с детства.
— Ох, надо бы имя тебе дать, — пробормотал Марк. Он подумал, что уже не в первый раз его видит. — Лёвой будешь.
А тем временем перестук закончился. Марк, выпрямив спину, перебрался через железные пути и направился к дому.
Заходя во двор, Марк заметил, что дочка уже увела Алёшу в школу. Он поднялся на террасу, убрал гири на место и, оглянув участок, подумал, что стоило бы прибрать снег.
— Нет, — сказал дедушка, глядя на запорошённый двор, — сперва чаю попить надо.
Кухня была настоящей гордостью семьи. Марк сделал её вместе с отчимом. И до сих пор лакированные дверцы смотрелись такими надёжными, что иные бы позавидовали — да и ахнули.
Заварив чай, он наполнил розетку вареньем из шишек — главным лакомством ещё с его детства. Тиканье стрелок старых часов привлекло его внимание: уже десять утра.
Закончив чаепитие, Марк аккуратно прибрал за собой — помыл посуду, стряхнул крошки.
— Так, ну а теперь и поработать пора, — пробормотал он, придвигая стул на место и направляясь к выходу из кухни.
Из кухни он прошёл в гостиную. Теперь она выглядела совсем не так, как в те времена, когда они с Петром её строили: сбоку тянулись огромные стеклянные окна до пола. Дочка ещё до переезда оплатила ремонт — и какой! Повсюду поставили новые окна, заменили трубы, но главное — сделали отопление.
Марк был рад, что теперь не нужно греться у печи и возиться с дровами.
Двор Марка лежал в мягкой зимней неге — словно застывшая акварель, где каждый мазок был выведен морозным утром.
Снег покрывал землю плотным, почти бархатистым слоем и при каждом шаге отзывался негромким, отчётливым хрустом — будто кто-то осторожно растирал между пальцами кристаллики сахара. В воздухе стоял чистый зимний запах: хвоя, промёрзшая земля и едва уловимая дымка от далёких печных труб. Он пробуждал давние ощущения — как в детстве, когда после долгой прогулки щёки горели, а пальцы немели от холода.
К полудню дедушка успел убрать весь участок у парадного входа — и даже дорожку, ведущую к заднему двору.
На террасе, у перил, стояла корзина с сухими ветками можжевельника. Их собирались сжечь позже, чтобы наполнить дом терпким, целебным дымом. От корзины тянулся тонкий, едва заметный аромат — горьковатый, хвойный.
Чуть в стороне, у стены дома, притулился старый железный таз, наполовину занесённый снегом. В нём с лета остались замёрзшие капли воды, превратившиеся в крошечные ледяные линзы, в которых отражалось небо — бледно-голубое, почти прозрачное.
— Ну, надо бы убрать, — сказал дедушка, сжимая черенок лопаты.
Он направился к подсобке. Лопаты стояли в дальнем углу, прислонённые к стене рядом с граблями и старой метлой. Марк взялся за черенок одной из них — и в тот же миг взгляд упал на нечто, притулившееся за ящиками с инструментами.
Это был мольберт.
Марк медленно опустил лопату и присел на корточки. Дерево потемнело от времени, одна из ножек треснула, металлические шарниры покрылись рыжеватой ржавчиной. Но он сразу узнал его — тот самый, который Пётр Михайлович вручил ему в день свадьбы с Галиной.
«Чтобы ты, — сказал тогда отчим, слегка смущаясь, — чтобы ты и дальше рисовал. Мир-то без красок скучен».
Марк провёл пальцами по шероховатой поверхности. На дереве остались едва заметные следы краски — давным-давно он вытирал о ножку кисти, не желая пачкать тряпку.
В памяти вспыхнули картины: он сидит у окна, Галина рядом — читает книгу, а за стеклом весенний рассвет, розовый и жёлтый, растекается по горизонту. Тогда Марк пытался перенести этот свет на холст, но всё казалось недостаточно ярким, недостаточно живым.
— А… — дедушка тихо, с лёгкой щемящей нотой в голосе, спросил сам у себя, — может, нарисую снова?
Он потряс головой и, привстав, поставил всё на место, после чего направился к дому. Сегодня ещё нужно было почитать детских сказок — побольше: он специально попросил дочку купить книги с современными историями. Марк хотел напитать фантазию, чтобы вечером достойно увлечь маленького Лёшу.
К середине дня, ближе к четырём, глухой хлопок двери и звонкий голос внука разбудили Марка. Он сидел в гостиной на диване.
Дом наполнялся запахом можжевельника: дедушка всё же решился попробовать камин, что поставили на место некогда громоздкой печи. Хоть дымоход пригодился, подумал Марк, когда впервые увидел, как всё переделали. Но, ему просто никто не сказал, что всё, конечно же, переделали.
Маленький Алёша снова заснул на дедушке, который заранее приготовил лёгкий плед и накрыл его.
Вечер давно сдался. Сегодня дедушка снова был важен для своего внука.
— Пап, — сказала Анна – дочка Марка, — давай я его отнесу?
Дедушка улыбнулся и покачал головой. Сама мысль, что он может быть рядом, наполняла его сердце теплотой.
Дни текли незаметно. Зима, ещё недавно крепкая и уверенная, понемногу сдавалась. Снег осел, потемнел, на крышах зазвенели первые сосульки. В воздухе появился новый запах — талой воды и сырой хвои.
Алёша всё чаще выбегал во двор после школы. Однажды он прибежал к дедушке, зажимая в ладошке маленький подснежник.
— Смотри, дедушка. Он самый первый.
Марк осторожно коснулся цветка.
— Значит, весна начинается, — сказал он.
В эти дни Марк снова достал мольберт. Почистил, подтянул треснувшую ножку, смазал шарниры. По вечерам, когда Алёша засыпал, он работал — медленно, не торопясь. Вспоминал железную дорогу, дятла с красным хохолком, тишину зимнего леса.
Картина рождалась долго. Он писал её не ради точности — ради ощущения.
За несколько дней до дня рождения Алёши Марк отступил на шаг и понял: больше добавлять не нужно.
Утро выдалось ясным. На столе стоял пирог с малиновым вареньем. Алёша бегал по дому, пока не заметил в гостиной дедушку с аккуратно завёрнутой картиной.
— Алёша, — позвал Марк. — Иди сюда.
Мальчик замер, когда увидел дятла.
— Ты его нарисовал?
— Да.
Алёша шагнул ближе и обнял дедушку за шею.
Марк сначала замер. Потом осторожно перехватил внука, проверяя вес. Напрягся. Не сразу, но приподнял.
— Дед, — тихо сказал Алёша. — Ты меня держишь.
Марк кивнул. Он постоял так немного, потом осторожно опустил мальчика на пол и выпрямился, переводя дыхание.
За окном быстро таял снег: рыхлые сугробы оседали, обнажая тёмную землю, а на проталинах уже пробивалась первая зелень. Воздух наполнился капелью и птичьими голосами. Солнце пригревало так мягко, что Марк невольно подставил ему лицо, стоя у распахнутого окна.
В груди разливалось непривычно лёгкое чувство. Сила не вернулась полностью, но появилось другое — уверенность, что он может. Что утренняя пробежка больше не подвиг, а просто часть дня.
Алёша, уже девятилетний, с горящими глазами подбежал к дедушке:
— Ты опять бегать пойдёшь? Можно и я с тобой?
Марк обернулся. Румяные щёки, нетерпеливые шаги, сияющие глаза — в них отражалось весеннее солнце. Сердце сжалось от тихой нежности.
Он улыбнулся и кивнул:
— Конечно. Только сначала разомнёмся — как настоящие спортсмены.
Алёша подпрыгнул и схватил дедушку за руку:
— А ты покажешь мне ту тропинку, где дятел живёт? Может, он ещё там?
— Посмотрим, — ответил Марк, натягивая куртку. — Если там — значит, весна пришла.
Они вышли на крыльцо. Утренний воздух был свеж и пах талой землёй и молодой хвоей. Марк сделал глубокий вдох.
— Ну что, — сказал он, — побежали?
Алёша кивнул, и они вместе двинулись по тропинке, ведущей в лес. Солнце поднималось выше, рассыпая блики по мокрым веткам, а позади, на крыльце, осталась только тень вчерашнего дня — лёгкая, как прошлогодний снег.
