Дядя Миша подарил братику на день рождения машинку на пульте управления. Денис со слезами смотрел на меня — он понял: это я рассказал взрослому о его мечте.
Дядя Миша вышел из комнаты, сказав, что будет ждать меня внизу. Я остался с братишкой. Он уже разорвал коробку и доставал игрушку.
— Офигеть, она крутая! — Денис вертел синюю машинку. — Она же пипец дорогая!
— Хи-хи-хи… — я улыбнулся. Мне было приятно видеть его радость.
Пока он прыгал, я подошёл к шкафу и достал уличную одежду. Внутри было странно: будто поймал счастливый момент — прямо перед бедой. Я пытался отогнать это чувство и верить в хорошее.
— Сегодня я с ним поговорю, — вдруг сказал я. — По-настоящему. Я скучаю, Ден…
— Ну, если сможешь, — Денис пожал плечами, — почему нет?
— Хочу ему всё рассказать, — от одной мысли внутри становилось тревожно и радостно одновременно.
Денис не ответил — он уже играл с пультом. Я оделся и вышел из комнаты. Спускаясь вниз, подпрыгивая на каждой ступеньке, я ловил себя на мысли: сейчас всё изменится.
На первом этаже стояли взрослые — наш доктор и дядя Миша. Психотерапевт что-то объяснял, активно размахивая руками. Тот стоял, держась за подбородок, — в глубокой задумчивости.
Я остановился у входа в зал, будто боясь подслушать. Дядя Ваня заметил меня и помахал рукой.
— Чего стоишь? — спросил он.
— Не хотел мешать, — ответил я, так и не подняв головы.
— Никому ты не мешаешь, — дядя Миша поднял меня на руки. — Больше не стесняйся, хорошо?
Я кивнул и уткнулся носом ему в шею. Он пошёл к выходу. Я оглянулся: дядя Ваня смотрел вслед, напряжённо, будто чем-то недоволен.
Свежий воздух, скрип входной двери — и мы снова вместе. Внутри жила тревога: вдруг дядя Ваня рассказал ему обо мне. Вдруг теперь он считает меня плохим.
— Ты меня бросишь? — вырвалось шёпотом ему в ухо.
— Никогда, — он положил руку мне на спину, отодвинулся и посмотрел в глаза. — Мы же договорились, помнишь?
— Я правда не плохой… знаешь?
Он усмехнулся и ткнулся носом мне в грудь — щекотно.
— Конечно знаю, Тём. С чего такие вопросы?
— Боюсь, что дядя Ваня сказал про меня что-то плохое.
Мы подошли к перекрёстку и остановились на красный. Рядом шумели машины, переговаривались прохожие. Но для меня были только мы двое.
— Нет, Тём. Он просто сказал, чем тебя можно кормить, — дядя Миша чуть подбросил меня, перехватив поудобнее. — Сам знаешь, как всё непросто, да?
— Прости, пожалуйста, — я снова попытался спрятаться в воротнике, уткнувшись ему в шею.
Я слышал, как бьётся его сердце. Дядя Миша перешёл дорогу к лесу и сел на лавочку у входа.
— А ты ведь впервые со мной заговорил, — его глаза были чуть красными. Мне показалось: он переживает.
Я улыбнулся:
— Ага. Теперь могу.
— Я… — он запнулся. — Спасибо тебе. Слышишь?
Я не понял, за что он благодарит, и от этого стало не по себе. Но я решился — попробовать рассказать о себе.
Мы молча пошли к застывшему озеру.
Дорожка казалась сказочной: снег лежал на елях и соснах, тропинка была вымощена камнем. Иногда мелькали белки — перебегали по веткам, и с них тихо сыпался снег.
Морозный воздух с запахом пихты обжигал, но хотелось вдохнуть ещё. Вокруг — никого: только свист ветра, хруст наста и редкое покачивание веток.
— Ты знаешь правило взрослых?
— Их много, — он нехотя оторвался от леса. — О каком?
— Ну… — внутри поднимался стыд, но я всё же сказал: — что нельзя бить детей.
— Хм, — он присел на корточки и поставил меня на ноги. — Это не просто правило, Тём. Это закон. Знаешь разницу?
— Не-а, — я замотал головой.
— Правило можно нарушить — и иногда ничего не будет. А закон — нельзя. Особенно такой.
— Но…
— Понимаешь, — он мягко перебил, — бить детей — это преступление. Так нельзя никогда.
— Понятно… Значит, мой папа нарушал закон?
— Да. Значит, так.
Внутри вдруг всё задрожало — как будто сейчас прорвётся. Страх, волнение, какая-то нервная дрожь — не разобрать. Я не удержал ни слёз, ни крика. Меня трясло. В голове билась одна мысль: почему папа так со мной поступил?
Дядя Миша так и стоял на корточках, с мокрыми глазами, шмыгал носом. Я видел, как дрожат его руки: поднимаются — и снова опускаются.
Через мгновение он всё-таки притянул меня к себе и, падая на спину, увлёк за собой.
Холод успокаивал. Ещё с минуту я всхлипывал, и вдруг внутри стало по-особенному легко.
— Ты дрожишь, — я почувствовал, как его тело вздрагивает. — Пойдём?
— А погнали!
Мы шли обратно, и я рассказывал ему про папу. Про то, что всё равно его люблю, хоть он и нарушил этот «закон».
Уже в тёплом углу кафе дядя Миша перестал только слушать.
— И ты боялся, что я такой же? — его голос был тихий, чуть грустный.
— Я боялся, что я плохой, — я сглотнул и отвернулся. — Мне казалось: я провинился, вот он и наказывал.
— Тём, ты не плохой. Ты просто ребёнок.
— Я ещё хочу… — я протянул ему пустой стакан из-под горячего шоколада. — Можно?
Мы гуляли до самого вечера. Я рассказывал, как пытаюсь писать стихи, как плохо у меня получается рисовать, как мне нравится писать перьевой ручкой.
Где-то по дороге обратно я понял: он стал для меня другим взрослым. Не таким, как воспитатели или дядя Ваня. Каким — я не мог объяснить. И это пугало.
Мы уже подошли к детскому дому, как вдруг дядя Миша остановился и, присев напротив, сказал:
— Можно тебя кое о чём попросить?
— А? — я удивлённо посмотрел ему в глаза.
— Я не хочу, чтобы ты снова убегал, — он поджал губы; в глазах читалось беспокойство.
— Я не убегал! — я топнул ногой, сжал кулаки — внутри вспыхнула обида.
— Гулять ночью опасно. Особенно одному, без взрослых. Понимаешь?
В конце октября я действительно вышел ночью: прокрался мимо спящего воспитателя и охранника и пошёл в лес. Хотел посмотреть на звёзды — не убегать. Внутри стыд боролся с упрямым чувством, что я имею право выйти сам.
— Тёма, — он слегка встряхнул меня за плечи, возвращая из мыслей, — я очень переживаю. Понимаешь?
— Да… прости, — я опустил голову.
Дядя Миша крепко обнял меня — и снова стало обидно прощаться. Я вдыхал его запах, будто пытался запомнить на месяц вперёд. Он отстранил меня, вытер слёзы и мягко подтолкнул к дверям.