До Нового года оставалось несколько дней, когда меня позвали в администрацию. Так у нас называли административное крыло — кабинеты директора, социальных работников, секретаря.

Туда звали на серьёзные разговоры: про усыновление, поведение, планы взрослых.
Я спускался по лестнице медленно, будто не сам.

Это было похоже на зыбучий песок: чем дальше, тем глубже проваливаешься, а сознание остаётся в стороне.

Снова это состояние — телу страшно, а сделать ничего нельзя.

Внутри я даже хихикал: уже не так страшно, как раньше. Но хуже всего — воспоминания. Они приходили сразу, стоило «уйти».

Я снова спускался по школьной лестнице. Знал: за мной пришёл отец. В дневнике — четвёрка. Он говорил, что это самая плохая оценка: ты знаешь, но не собран, чтобы ответить на пять.

В тот раз он сломал мне руку.

Я плакал — это злило его ещё больше. Пощёчины заставляли замолчать.

Он не повёл меня в больницу. Сказал: ты знаешь дорогу.

Каждый шаг отдавался болью. Но я шёл — как по маршруту, без остановки.

Дошёл до приёмного отделения.
И стало темно.

Я лежал в больнице и думал: какого чёрта я такой плохой? Почему опять довёл отца? Мне хотелось увидеть его и извиниться, попросить прощения. Тогда у меня не было ни малейшего сомнения в своей виновности.

— Тёма, — голос Дениса звучал будто через толщу воды, — чувствуй меня.

Я уже знал: сейчас он меня вытащит. Но теперь мне хотелось сказать себе, что я не виноват. А если и виноват — то в том, что снова ничего не сказал взрослым.

Соврал врачам.
Медсёстрам.
Опеке.

Я слышал, как братик кричит о помощи. Сначала глухо, издалека. Потом — ближе. Или просто громче.

Передо мной снова крутился момент, когда отец ломал меня. Ощущение странное: будто ты совсем маленький, лёгкий, как пушинка. Ничего не можешь. Только смотришь.
И вдруг — внутренний смешок: теперь я достаточно сильный, чтобы смотреть.

Тело начало возвращаться: дрожь, сбитое дыхание. Влажные руки Дениса. Его серые, широко раскрытые глаза.

Дядя Ваня прибежал вместе с Васькой. Он поднял меня и понёс в кабинет.

Я смотрел на Дениса.
И мне было так хорошо, что он есть.

— Дядя Вань, — я говорил тихо, всё ещё у него на руках, — я смог.
— Молодец, малыш, — он отвечал, не сбавляя шага.
— Простите, что не заметил…
— Прекрати, — его ладонь мягко гладила меня по спине. — Не нужно извиняться. Ты ни в чём не виноват, понял?

Ощущение было привычное: будто пробежал марафон. Тело пустое, тяжёлое.

Но в голове мелькнула мысль: «А что он подумал?»

Странно — раньше я бы испугался. А сейчас это ощущалось иначе. Как будто внутри появилась опора.

Мы давно договорились: если подступает паника — дышать и считать. В этот раз я сбился. Но успел сделать главное — посмотреть на воспоминание.

У меня был голос.
Я сказал себе, что не виноват.

Это было новым. Тёплым. Тихим.

Я улыбался.
И позволил себе уснуть. Прямо у него на руках.

Когда просыпаешься после такого — всегда тяжело. Всё «слишком»: ярко, громко, сильно.

Я привык к этим пробуждениям и знал: глаза лучше не открывать — свет ударит. Поэтому просто дышал. Запах валерьянки и мандаринов сказал: я у дяди Вани.

Приоткрыл глаза. Врач спал в кресле у изголовья кушетки. Правая рука держала синюю ручку, лежавшую на папке на коленях.

Я узнал её: он всегда записывал туда наши разговоры. Теперь я мог рассмотреть.

Дело №…
Воспитанник: «Артём Клён».
И какие-то коды. Один — жирнее остальных: «Т74.1».

Грудь поднималась ровно. Но лицо даже во сне оставалось напряжённым.

Я посмотрел в окно за его спиной. Как всегда — ночь. Здесь это ничего не значило.

Тихо встав, я подошёл к столу. На мониторе — четыре часа.

Моё личное дело.

Я прокручивал страницу, почти с удовольствием. Ничего не понимал — но было интересно.

В самом низу я напечатал:

«Хороший мальчик. Дать папу».

Зевнул. Посмотрел на строчку.

И вернулся к кушетке.

К девяти утра я проснулся. Дядя Ваня всё ещё спал — ручка упала на пол. Я быстро поднялся, поднял её и осторожно потряс его за плечо.

— Ну блин… — тихо сказал я, так и не разбудив.

Положил ручку и папку на стол и вышел из кабинета.

Я оказался в административном крыле и сразу пошёл к секретарю — узнать, зачем меня звали.

Оказалось, дядя Миша передал новогодний подарок. Он приезжал. Не забыл.

Девушка протянула мне тяжёлый свёрток, пожелала хорошего дня — мягко давая понять, что мне пора идти.

Дальше всё помню кусками. Я вернулся с подарком к дяде Ване и всё-таки разбудил его. Мы открыли свёрток.

Аудиоплеер.
И наушники.

В них не было слышно ничего — даже без музыки. Только густая тишина.

И это нравилось больше всего.

Потом дядя Ваня показал, как добавлять музыку. Это было лучше телефона: тот быстро садился, и памяти почти не было. Дядя Миша это знал.

С тех пор, когда я включал музыку, становилось тепло.
Будто он рядом.