Мы сидели на лавочке в лесу. Дядя Миша ничего не спрашивал — и за это я был ему особенно благодарен. Мокрый снег падал крупными хлопьями. Он сидел рядом и улыбался — по-настоящему.
— Снежок на ресницах. Тебе идёт.
— Хи-хи, — я сильнее прижался к нему. — Красиво сейчас.
— Хочешь поиграть? — он замялся. — Или так посидим?
Я знал: взрослый хочет разговора. Хочет, чтобы я рассказал о себе, об увлечениях, о прошлом. Но мысль о том, что он узнает, как я плохо себя вёл, что папа бил, — пугала. По телу проходила дрожь: мне казалось, стоит ему это узнать — и он уйдёт.
Наверное, поэтому я молчал с ним уже второй месяц.
— Не могу пока говорить, — я уткнулся ему в бок.
— Эй, — он положил руку мне на затылок, голос стал твёрже, — ты ничего не должен, понял? Можно и просто посидеть. Молча.
— Ты хороший, — я выдохнул и почувствовал, как расслабились плечи.
— Ты лучше. И это нормально.
Его запах был непривычным, но почему-то от него хотелось вжаться в дядю Мишу и уснуть. Я испугался этого и резко отодвинулся.
— А расскажите про самолёты, — затараторил я. — Как там, на небе?
Он рассказывал, как устроены самолёты, какие над облаками небо и свет. Я слушал, будто заворожённый, пытаясь всё это представить.
Мимо проходили дети с родителями. Мальчик слепил снежок и кинул в женщину — она засмеялась и попыталась убежать.
Я вскочил, кинул в дядю Мишу снежным комком. Снег кружил, заполняя всё вокруг. Он засмеялся, а мне стало хорошо и тревожно — я посмотрел на дорожку, по которой только что прошёл тот мальчик.
— Ответочка! — в лицо прилетел мокрый снег.
— Хи-хи-хи, — я нагнулся, но он подскочил и поднял меня на руки.
— А вот и не успеешь!
Его запах, как одеяло, накрыл меня целиком, и я обмяк у него на руках. Я не понимал, почему веду себя так, но мне было спокойно. Безопасно.
— Я… — я уткнулся носом ему в шею, — наверное, усну.
Он покачивал меня на руках посреди дорожки в сосновом лесу. Я не услышал ответа — тело уже не хотело ничего. Я уснул.
— Сюда кладите, — сказал охранник.
Я понимал: мы уже в детском доме. По запаху знал — он рядом. Пора прощаться, и этого не хотелось больше всего. Я дождался, пока меня разденут.
Дядя Миша поцеловал меня в лоб и тихо сказал на ухо:
— До встречи, боец.
Почему в такие моменты я всегда боялся смотреть на уходящего взрослого — не знаю. Но давно понял: легче, когда не видишь.
В груди щемило. Я уткнулся лицом в спинку дивана — и снова провалился в сон.
Во сне я стоял в центре круглого зала. По краям — люди: хорошо одетые, аккуратные, с ровными стрижками. В первом ряду — родители. Рядом ещё три семьи — те, что обещали и не вернулись.
Напротив, тоже в первом ряду, сидел дядя Миша.
А я — неказистый, в рваной одежде, как илот из Спарты. Опустил голову. Рассматривал грязные руки и колени. Стоял босой и чувствовал себя голым.
Раздался стук молотка. Голос человека в чёрной мантии прозвучал ровно:
— Считаю, юношу следует наказать за плохое поведение.
— Плохое поведение? — дядя Миша встал.
— Именно, — судья указал на моих родителей. — Неуважение. Клевета. Осуждение тех, кто дал жизнь.
Я посмотрел на дядю Мишу. Он встретился взглядом с судьёй, кивнул — и сел обратно.
В ушах застучало.
«Я плохой. Я виноват».
— Он отказался прощать мать, — отец захлёбывался от возмущения. — Мать, которая дала ему право жить!
Их улыбки, равнодушие — и моё молчание. Всё совпало так, что слова не находились.
— Я на коленях просила его простить, — мать пустила слезу. — Он убегал.
— Ты, — судья указал на меня молотком, — скажешь что-нибудь?
Я хотел. Рассказать, как он бил меня. Как я боялся даже попадаться ему на глаза. Как она приходила в больницы — и снова уходила. Даже когда я просил забрать меня.
Но не смог произнести ни слова.
— Виновен. Дело закрыто, — отрезал судья и ударил молотком.
Я проснулся. Не хватало воздуха. Открыл глаза — передо мной коричневая ткань дивана. Сзади кто-то тихо посапывал, дышал мне в шею, положив руку на бок.
Рука Дениса — я сразу узнал по переводной татуировке из жвачки.
Стоило это понять — слёзы сами потекли. Я всё думал: как же это было несправедливо. Почему я промолчал? Почему не сказал правду?
Я протянул руку к ткани и водил пальцем, будто пытаясь протереть в ней дырку. В голове была каша. И вдруг стало странно: почему я вообще плачу?
В детский дом я попал в апреле 2021 года — мне только исполнилось десять. Я никому не доверял и всегда держался. Так почему теперь плачу — рядом с братиком или у психолога?
Я же всегда всех защищаю, всегда помогаю. Я не реву. Мужчинам нельзя.
А слезам было всё равно. Они текли, как вода.