— Этот сон… — дядя Ваня говорил медленно, низким голосом. — Ты правда считаешь, что виноват в том, что с тобой делали?
— Ну… — я подтянул колени, отвернулся к стене. — Я довёл папу. Другие же не доводят родителей. Вот он и наказывал.
За дверью играли ребята. Смех, топот — без конца. Хотелось слушать только их. Лишь бы не быть здесь.
— Знаешь, есть одно странное взрослое правило, — дядя Ваня сделал паузу. — Если ребёнок делает что-то плохое или сильно злит, взрослый должен уметь остановиться. Словами. Или взять паузу.
Его голос звучал так, будто он делится секретом. Я перевернулся на другой бок и посмотрел на него.
— Ударить или сделать больно — это не наказание. Это значит, что взрослый не справился со своей злостью.
Он смотрел мне в глаза. В его лице не было ни жалости, ни сожаления. Поэтому хотелось слушать.
— Ответственность за то, что взрослый поднял руку, всегда лежит на взрослом. Даже если ребёнок вёл себя ужасно, — он чуть улыбнулся, спокойно, и продолжил: — Ты знал об этом?
— Нет, — я замотал головой. — А все взрослые знают?
— Каждый. Без исключения, — он подался вперёд. — Посмотри на меня. Я тебе вру?
Я знал дядю Ваню: он соврал лишь однажды — и то не специально. Я тогда сказал ему, что врать плохо. С тех пор он не врал. И сейчас — тоже.
— Дядя Ваня… — я ловил воздух, которого вдруг не хватало. — А как это — ужасно себя вести?
— По-разному, Артём, — он то ли смутился, то ли не сразу нашёл ответ.
— Ну… — я пытался вспомнить самое плохое. — Если я описался — это ужасно?
— Смотри. Представь малыша лет двух. Он описался. Плачет. Что делает взрослый, который справился со своей злостью? Вздыхает, может, ворчит: «Ну ёлки-палки, опять стирка». И несёт сухие штаны.
А что делает взрослый, который не справился? — он посмотрел на меня, ожидая ответа.
— Бьёт? — я почувствовал, как глаза становятся мокрыми.
Он не ответил. Просто придвинулся и обнял меня.
В который раз взрослые пытаются сказать, что я не виноват в поведении родителей. Я и сам это понимаю — и всё равно снова и снова возвращаюсь к мысли: это я виноват.
Минут через пять крепких объятий я прохрипел куда-то ему в плечо:
— Ладно… вы меня задушите.
Я встал с кушетки и сразу повернулся.
— Я боюсь, что дядя Миша… — голова сама опустилась, тело сжалось. — Он тоже уйдёт. Бросит меня.
— Он волонтёр, — голос доктора стал твёрже. — Рано или поздно уйдёт. Не потому, что ты плохой. Ты это знаешь.
— Ну… — я вспомнил, как мы гуляли. — А вдруг?
Дядя Ваня покачал головой и отошёл к столу.
Хотелось спорить. Но я верил и ему, и себе — одновременно.