В этот раз всё было иначе. На столе лежали стопки тетрадей — помятые, местами рваные, исписанные до краёв. Я остановился у двери и замер, глядя на них. Не понимал, как они здесь оказались.
— Ой… — дядя Ваня зашёл, как всегда тихо, и наткнулся на меня. — Чего стоишь?
— Почему? — я показал на тетради.
— А ты против? — он обошёл меня и сел в кресло. — Это важно. Чтобы понимать тебя.
— Вы читали?
— Да. Это моя работа, — он положил руку на маленькую стопку рядом с большой. — И у тебя есть талант.
— Талант… — я повторил, будто пробуя слово на вкус. — Писать всякую чушь?
— Сказки — это чушь? — он взял одну из тетрадей. — Знаешь, у меня даже есть любимые.
Я стоял и смотрел на него, пытаясь уловить хоть намёк на шутку. Но он читал — серьёзно, увлечённо. Останавливался, спрашивал, как я это придумал, объяснял, что такое метафоры.
— А зачем ты их выкидывал? — он положил тетрадь обратно в стопку.
— Ну… — я теребил ткань штанов. — Туда уже ничего не написать.
— Не хотелось дописать сказку, а не начинать заново?
— Хотелось. Но место заканчивалось. А когда брал новую — уже приходили другие идеи.
Дядя Ваня наклонился к столу. Скользнул ящик. Пошуршав, он выпрямился с толстой тетрадью в синей, будто кожаной, обложке.
— Хочешь такую? — он протянул её мне. — Ну, смелее.
Я взял тетрадь и, боясь уронить, держал её на двух ладонях. Ощущение было странным: в голове уже рождались миры, которые можно уместить в этой тяжёлой книге.
— Это мне? — я не мог оторвать от неё взгляда. — Дорогая, наверное?
— Тебе. Нет, мы их бесплатно получаем.
Он снова наклонился и достал ещё несколько таких же тетрадей.
— Давай договоримся? — он положил их на стол. — Испишешь одну — не выкидывай. Принеси мне, а я дам новую. Согласен?
— Будете читать? — слова вырвались сами. — И всё? Просто принести — и дадите новую?
— Дам… ну? — он протянул ладонь. — Договор?
Я кивнул, но уже просто водил ладонью по плотным листам.
Окинув взглядом стол и стопки тетрадей, я вдруг развеселился. Даже слишком — рассмеялся.
— А зачем вам это? Представляете, сколько их будет?
— Чтобы отдать тебе, когда вырастешь, — он смотрел на меня с тихой радостью, чуть щурясь.
— Зачем они мне?
— О… ты не представляешь, как это классно, — он понизил голос, почти заговорщицки. — Иметь вещи, которые напоминают детство. Которые остаются.
— Остаются? — внутри что-то дрогнуло, но я не понял что. Я пожал плечами.
Я отошёл к кушетке и лёг. Положил тетрадь на грудь, прижал руками. Дядя Ваня снова приглушил свет.
«В этот раз всё по-другому. Я не хочу плакать».
Мысль вспыхнула и пропала. Но здесь нужно говорить о том, что болит — так потом становится легче. Я это уже понял. Сложно вытаскивать плохое, когда внутри тепло.
— Зачем вы сказали дяде Мише, — вырвалось само, — что я якобы убегал?
— Он переживает за тебя. Почему бы ему не знать о твоих проделках?
— Я не убегал! — пробормотал я.
— А прокрасться незаметно, никому ничего не сказать и выйти ночью — это не убежать?
Обидно, когда взрослые правы. Но ты всё равно чувствуешь: ты не такой плохой, каким тебя видят.
— Вы же знаете… Я хотел посмотреть на ночь. Почему мне нельзя?
Дядя Ваня снова оказался напротив — с блокнотом и своей аккуратной ручкой. Эта его серьёзность всегда меня смешила. За эти два года он ни разу ей не изменил.
— Посмотреть можно, Тём. Просто ты был один. И вспомни, чем закончился твой прошлый поход, — его голос чуть дрогнул и стал тише.
Он говорил о том, как год назад папа нашёл меня на улице и забрал. Теперь вспоминать об этом было легче. Даже раздражало.
— Я сам ему сказал, где я, — вдруг признался я.
— А… вот даже как, — дядя Ваня удивился. — Расскажешь подробнее?
— Я ему позвонил из школы, — я закрыл глаза, вспоминая обрывками. — Извинялся. Говорил, что люблю его.
Мне показалось, дядя Ваня задержал дыхание. Он не записывал — просто смотрел на меня, замерев.
— Злитесь на меня?
— Было бы за что, — он чуть наклонил голову. — Так ты ему адрес дал?
— Я просто думал, что обидел его. Рассказал всё в больнице — и его наказали. А я ведь не хотел… — я на секунду посмотрел на него.
— А чего ты хотел?
— Чтобы он не бил… — слова будто сами выходили. — Чтобы просто любил. Понимаете?
— Конечно, — врач кивнул. — Это нормально. А сейчас? Простил его?
Я вспомнил, как папа посадил меня в машину. Обещал, что увезёт в другую страну и больше не будет бить. Говорил, что это всё из-за мамы, что она нас бросила и он запил.
А через час — ударил снова. Сильно. Как всегда. Я даже не понял за что.
— Нет, — я замотал головой. — Никогда не прощу. Ненавижу его.
Глаза снова намокли, в груди стало тяжело. Сколько раз мы об этом говорили — а вспоминать всё равно трудно.
— Тёма, — его голос изменился, стал серьёзнее, — ты не виноват в его смерти. Понимаешь?
— А если бы я не позвонил?
Он говорил, что отец погиб не по моей вине. Его и так разыскивали, он бы оказался в тюрьме.
— Но… — я всё пытался спорить. — Они же из-за меня узнали. Из-за меня его побили. Если бы я молчал…
— Нет, — дядя Ваня резко хлопнул ладонью по блокноту. — Ты спас себя, когда рассказал всё. Понял?
Я вдруг задумался. Меня не мучило, что папу убили в тюрьме. Я понимал: это какие-то взрослые правила. Денис говорил, что взрослые не прощают тех, кто обижает детей — может, и так.
Меня мучило другое. То, какой я.
— Я монстр… — я подумал, что сказал это про себя, но слова прозвучали вслух.
— Не понял… — дядя Ваня поднял на меня глаза.
— Мне стало хорошо, когда он умер, — я повернулся к нему, вытирая слёзы. — Разве я не монстр?
— Ты — Артём. Ты — ребёнок. И уж точно не монстр, — он придвинулся ближе и провёл рукой по моей голове. — И хорошо тебе стало не из-за его смерти. Понимаешь?
Я пытался понять. Обычно получалось. Сейчас — нет.
— Нет… — я даже перестал плакать от удивления. — Как это?
— Ты сам говорил, что боишься. Что он снова тебя заберёт. Снова побьёт. Помнишь?
— Да…
— Ты порадовался тому, что этого больше не будет, — он говорил медленно, почти по слогам. — Ты порадовался безопасности.
Внутри всё будто перевернулось. Странно. Непонятно — пугает это или, наоборот, успокаивает. Как будто кто-то сменил воду в моём аквариуме.
Я пытался прислушаться к себе — и ничего не понимал.
— Можно я пойду? — я встал с кушетки, всё так же сжимая тетрадь.
— Только после обнимашек! — он встал и раскинул руки.