— Позовём Ваську? — спросил Денис.
— Давай… — мне было неловко. — Ты давай.

Денис всегда был смелее. Мог прямо сказать, чего хочет. Даже надавить на жалость взрослых.

Мы собирались пойти в поморскую филармонию — я давно туда хотел. Но денег у нас не было, значит, нужно просить. Если обратиться к старшим, они договаривались с воспитателями — и нас пускали официально.

Я оделся так, как представлял себя: тёмное — с яркими деталями. Новые спонсорские вещи: тёмно-зелёная куртка, штаны цвета хаки, оранжевые перчатки, ботинки, шапка.

У детского дома темнела площадка — ребята её почему-то не любили. А мне нравился красный клён и качели под ним.

Денису предстояло уговорить Ваську — минут пять, не меньше.

Как раз успею покачаться.

Покачавшись минут десять, я перестал чувствовать сладковатый запах дерева. Недовольно спрыгнул и пошёл ко входу.

— А… — Васька открыл дверь прямо перед носом. — Клён, блин!

Он, как обычно, схватил меня за руку, втащил внутрь и, отряхнув от снега, начал раздевать.

— Не пойдём? — я с досадой посмотрел на старшего.
— Нет, карантин ввели, — его голос был мягкий, с лёгкой горчинкой. — В следующий раз, Тём.
— Карантин? А посещения?
— Не, забудь пока.

Внутри вдруг поднялся гнев — не обида. Значит, дядя Миша не приедет. Мы не погуляем.

Слёзы накрыли сразу.

Я прислонился к стене и стоял, тихо всхлипывая. Обычно в такие моменты кто-то подходил — ребята или воспитатели. Поэтому я и уходил подальше. В одиночестве было странное чувство: будто справился сам.

Я смотрел в окно. Сквозь изморось снег казался танцем — балерины кружились, как под Чайковского.

Постепенно отпускало.
Через полчаса я уже мог смеяться.

Пусть и здесь. Взаперти.

— Дети, — воспитательница стояла передо мной, только что подошедшим к залу, — сегодня вводится карантин. Учёба переходит на дистанционный формат.

Я всё ещё стоял в нерешительности, но вдруг — сам удивившись — спросил:

— А посещения?

— Посещения… — её взгляд скользнул по мне, липкий, сочувственный. — Увы, запрещены. Как и прогулки.

«Ненавижу взрослых».

Я сам не понимал, почему каждый раз думаю так, когда на меня смотрят с жалостью. Но именно это и мучило: их сочувствие, их слова — и поступки, которые им противоречат.

Я сел на диван в углу зала, натянул капюшон и впервые задумался о них. И о себе.

Почему они говорят одно, а делают другое?

Именно тогда во мне начала появляться странная способность — наблюдать за собой. Разбирать свои чувства. Искать причины.

Я представлял это как суд: обвиняемые, присяжные, судья — всё внутри.

Сейчас, спустя почти три года, это кажется странным.
А тогда я мог проводить в таких «залах» целый день.

И мне было интересно.

Едва ли можно было предугадать, чем обернётся для меня этот интерес.

А пока я сидел и молча наблюдал за взрослыми и подростками, которые украшали зал к Новому году.

Васька развешивал гирлянды под самым потолком. Другие собирали ёлку. Кто-то тащил большую коробку с игрушками.

— Вставай, смотри чё! — Денис стоял рядом, улыбаясь до ушей, и держал вырезанные нами бумажные снежинки. — Го повесим? В этом году здесь будут наши!

Мне было трудно ответить так, чтобы не испортить ему настроение. Я выдавил улыбку и стал помогать.

Денис не отставал: стоило закончить с украшениями, как он потащил меня играть в настолки с младшими.

И если бы нас не позвали ужинать, я бы и не заметил, как вечер мягко опустился на землю. Скоро он станет постоянным — начиналась полярная ночь.