Как бы сильно я ни ругал полярную ночь — иногда она мне нравилась. Карантин закончился, и нам снова разрешили гулять.

Для меня это всегда был почти комичный вопрос: куда идти? Стоило выйти одному — и обязательно случалось что-нибудь.

За это время в детском доме я успел доказать: я из тех мальчишек, которые уверены — все дороги ведут обратно. Моё новое умение замечать себя подсказывало: я довольно эгоистичный ребёнок. Никого не предупреждаю, куда иду. И часто всё заканчивается одинаково — я еду домой с полицейскими, даже прошу включить мигалки.

Но в этот раз я шёл по знакомым улицам.

Мне нравилось разглядывать прохожих. Иногда — подслушивать. Особенно родителей с детьми.

Я шёл в ночной темноте и сам не знал зачем — к памятнику Петру Первому. В последние разы проходил почти четыре километра. Садился на лавочку у пушки и смотрел в сторону залива.

В ушах играла музыка.
Я вспоминал.

Здесь мы сидели с дядей Мишей — он покупал мне горячий шоколад.
А в той кафешке я обжёгся сыром из жульена.

По дороге ветер играл со мной — как шаловливый кот. Я шёл вприпрыжку, растопырив пальцы, и представлял, что глажу его по шёрстке.

Меня грела эта мысль: я — часть этой природы. Пусть маленькая, но живая. Такая же — прыгающая.

У пристани я остановился, выдохнул и стал всматриваться в горизонт. На том берегу пускали фейерверки. Я смотрел не отрываясь — даже моргать не хотелось.

Но зима брала своё. Я сел на скамейку, прячась от ветра — чтобы он не обжигал порывами.

Взрослые шли медленно, втягивая головы в воротники — как пингвины. И только мои ровесники рядом с ними дурачились, играли, шумели.

Женщина в сиреневом пальто и белой шапке подошла к площадке с двумя мальчиками. Они кидались снежками. Она стояла рядом и смотрела на них — спокойно, тепло.

Я даже не успел подумать: «Как это — когда на тебя так смотрят?» — как поймал её взгляд.

Она — незнакомый взрослый.
И всё равно смотрела так же.

С любовью.
С нежностью.

Слёзы подступили сразу, но я их удержал. Не отвёл глаз. Хотел запомнить этот взгляд. Спрятать. Сохранить.

Я вдохнул холодный воздух, обжёг горло. Провёл ладонями по холодной доске скамейки.

И пытался наполниться этим теплом.
Которое мне не принадлежало — но на мгновение досталось.

— Тёма! — голос матери раздался за спиной. — Не убегай, умоляю!

В голове будто сорвался ураган. Я ждал худшего. Встречи с ней всегда были против правил. Но она не раз показывала: ей плевать на любые правила. На мои — тоже.

Я держал руку на холодной доске скамейки. Старался чувствовать холод, покалывание. И сквозь этот шум в голове звучал голос. Мой. Тот, которому меня учил дядя Ваня: «дыши, всё нормально».

И это работало.

Страх отступал. Я снова чувствовал тело. Мог двигаться. Мог говорить.

С той, кого боялся видеть.
Кого просто боялся.
И кого ненавидел.

Она обошла лавочку и села с другой стороны. Я успел подумать:

Почему его я любил — несмотря ни на что,
а её — нет?

— Зачем… — я повернулся и посмотрел ей в глаза. — Зачем пришла?

Она достала платок, провела по глазам и уставилась на меня.

И вдруг мысль:
чужая.
Совсем чужая.
А смотрит — с такой же любовью.

— Как же ты вырос… — она чуть наклонила голову. — Не бойся. Я просто хочу поговорить, ладно?
— Тебе плевать? — я протянул дрожащую руку. — Мне страшно рядом с тобой.
— За что? Я же тоже боялась!

Во мне что-то всё ещё пыталось её понять. Но я давно знал: если взрослый оставляет меня в опасности — не важно, что он говорит. Он опасен.

Я не знал, как это объяснить. И почему она — взрослая — не понимает.

— Я не люблю тебя! — голос сорвался. — Ты чужая!

Она дёрнулась. На секунду мне показалось — сейчас схватит.

Женщина на скамейке напротив всё ещё была там.

Я повернулся к ней:

— Помогите!

Рванув с места, я за секунду оказался у неё — вжался в пальто. Вдыхал резкий запах духов и прятался в складках ткани. В голове не было привычного: «беги», «опасность».

Мне стало неловко. Будто я притворяюсь, что боюсь.
Отчасти так и было: я полностью контролировал себя. И это было новым.

— Вам лучше уйти, — сказала женщина. — Я вызываю полицию.
— Это мой сын! Какая полиция? — её голос дрожал, в нём было бессилие.
— Она врёт, — я сильнее прижался к женщине. — Пожалуйста, прогоните её!

Телефон уже звонил.
Сзади раздался мужской голос — спокойный, низкий:

— Лен, всё в порядке?

— Артём, забери подарок. Оставлю его здесь, — сказала мать. Под ногами хрустнул снег.
— Кто это вообще такая? — спросил мужчина.
— Не знаю, — тёплая рука легла мне на шапку. — Вон как мальчишку напугала.
— Дела… — протянул он.

Из телефона доносился голос диспетчера. Мужчина взял его и нажал «отбой».

— Малой, — его рука легла мне на плечо, — ты чего так её боишься?
— Да пипец, дрожал… — Лена повернулась и присела рядом. — Ну ты чего? Всё хорошо?

Я смотрел на её голубые глаза, на светлые, пшеничные волосы. В такие моменты я ненавидел свою способность «считывать» людей. Мог бы представить, что она — мама, обнять. Но я видел только растерянность и испуг.

Позади мальчишки шумно сцепились из-за палки. Мужчина сразу пошёл к ним. Женщина осталась со мной.

— Успокоился? — она улыбнулась.
— Спасибо… — я опустил голову и попытался понять, как уйти.

Мужчина вернулся, взял пакет, заглянул внутрь и положил обратно.

— Так кто она такая?
— Мама… — еле слышно сказал я.
— Как мама? — Лена напряглась. — Ты же сказал…
— Я из детдома… — слёзы сами подступили. — А она меня достаёт.
— Кому ты заливаешь? — он достал коробку из пакета. — Сиротам айфоны не дарят.

Я тогда ничего не понял. Ни что такое айфон, ни при чём тут подарок.

И объяснять ничего не стал.

— Спасибо, что помогли, — я отвернулся и пошёл в сторону города.

Добравшись до тёмной площадки в Петровском парке, я сел на скамейку. Отсюда было видно, как мама подошла к тем взрослым. Они меня не замечали. И это почему-то задевало: она сейчас может всё объяснить — а я не могу.

Я надел наушники, откинулся, чтобы видеть её, натянул капюшон и попытался прийти в себя.

Именно тогда я впервые почувствовал: могу стоять над этим. Смотрю — и не проваливаюсь. Но внутри всё было не так просто.

Слишком много вопросов.
Почему я не запаниковал?
Почему не убежал?
Почему попросил помощи?
Почему поверил незнакомке?
Что со мной?

В наушниках звучал Щелкунчик.
А я думал о другом:

почему я так ненавижу маму?
почему тогда умолял не оставлять меня с ней?

Каким бы я был рядом с ней?

Внутри всё сжалось.
Не хотелось даже представлять.

Она оставила меня в пять лет — с человеком, которого я боялся. Могла забрать. Я просил. Умолял.

Она оставляла.
Приходила только в больницы.

Справедливо ли это?

Нет.

Я замотал головой.

Только сейчас понял, что без перчаток — руки уже покраснели.

Я достал телефон и написал Ваське: «я в тёмном, придёшь?».

И вдруг засмеялся. Громко. По-настоящему.
Пусть со стороны выглядело, будто я струсил. Но в этот раз я не просто справился — я перестал бояться.

Писк. Ответ:

«10 мин. ты норм? один?»

Я написал: «норм, мама рядом».

Васька: «бегу».

Я убрал телефон и спрятал руки в карманы.

— Перестал?.. — прошептал я в тёмное небо. — Тогда зачем Васька?

Я подтянул колени, сжался сильнее.
Странное чувство: вроде справляешься — а выдохнуть всё равно хочется.

Старший всегда меня защищал.
И мне не хотелось взрослеть.