И вот мне пятнадцать лет.
«Трудно быть мальчиком. Особенно, если пытаешься описать себя. Вот какой я? Как сказать о себе?»
Так начиналась повесть «Ветер в глазах». А почему именно так?
Потому что я всегда задавался вопросом: как описать себя так, чтобы тебя не жалели? Чтобы видели в тебе не человека с трагической судьбой, а — писателя?
В феврале я уже понял, как.
Просто быть.
Вот какой я?
Настоящий.
Сейчас я знаю это точно: я настоящий. В мире каждый человек — и ты, уважаемый читатель — имеет свои недостатки, проблемы и радости.
Но вопросы — с сайта, из социальных сетей, отовсюду — были об одном: о травме.
Да, я травмирован. И я не выбирал это. Но это — моя сила.
Сила, которая дала мне возможность понимать себя и свои чувства. Справляться с несовершенством мира и хаосом, которым давно подменили справедливость.
Но травма не бывает одной.
Есть расстройство пищевого поведения. Я получил его — как уже писал — «с лёгкой» или не очень руки отца.
Это заболевание.
Я не чувствовал голода. А когда ел — мог наслаждаться только очень сладким. Например, мармеладом.
Это первая травма.
Вторая — способность видеть «кино» из прошлого.
Чаще всего — не самое лучшее.
Иногда это можно прервать. Иногда — предотвратить.
Запускают это совпадения.
Как в тот раз с женщиной: она схватила меня за руку — так же, как отец.
Или лестница.
Или голос.
Вариантов много.
Это вторая травма.
Третья — умение считывать людей.
Микродвижения.
Запах.
Голос.
Я знаю, когда человек ударит.
Слышу, когда он лжёт.
Чувствую, что он ощущает.
Иногда даже не нужно его видеть.
Это происходит постоянно.
Не выключается.
Поэтому я прячусь:
наушники — от звука,
капюшон — от взглядов.
Остановить это нельзя.
Это третья травма.
Четвёртая — доверие.
Я не могу по-настоящему довериться. Почти никому.
Приходится делать вид.
Хотя… вы поняли.
Это тоже постоянно.
Но не со всеми.
Вот такой у меня салат.
Я ем его каждый день.
И мне… привычно.
Только есть одно «но».
Все законы, как оказывается, иногда рушатся.
Со мной случилось простое: я подружился с мальчиком на три года старше.
Казалось бы — ерунда. Виртуальный друг.
Нет.
Я переоценил себя.
Мой друг — назовём его Димой — был особенным.
С ним не было ни осуждения, ни жалости.
И он был в тяжёлом состоянии.
Слишком тяжёлом, чтобы подросток мог помочь.
Но в пятнадцать лет кажется, что возможно всё.
Я втянулся.
Переписывался постоянно:
на уроках,
на переменах,
на прогулках,
в комнате.
Это общение заняло всё.
И в какой-то момент я… наелся.
По-настоящему.
Огромный стейк. Почти полкилограмма.
Жадно.
И вдруг — понравилось.
Я торопился обратно.
К нему.
Вернулся в комнату —
и сразу упал.
Очнулся быстро.
Как будто ничего не было.
И ещё полтора часа переписывался.
Потом он ушёл спать.
Я тоже лёг.
Про обморок никому не сказал.
Я уже говорил: ненавижу жалость.
И не доверяю.
Зачем тогда?
На следующий день я повторил своё «великое поедание стейка».
Но уже при дяде Ване и воспитателе.
Я ел так же жадно. Даже жаднее.
В тот день я терял сознание семь раз.
В последний — заболело в груди и…
я снова упал.
Очнулся в реанимации.
Были проблемы: руки, как и всё тело, тряслись.
Ничего невозможно было сделать.
Врачи не обещали, что я выживу.
Я жалел только об одном:
где-то есть мальчик — Дима.
И он не знает, почему я не пишу.
Там, между провалами и короткими пробуждениями,
я решил занять себя.
Страха не было.
Я и не ждал спасения.
Я начал вспоминать людей.
Всех, кто был в моей жизни.
И прощать.
Тех, кого не успел.
Это оказалось трудно.
Но когда я почти закончил,
остались только те, кому прощение не нужно.
И мне стало смешно.
Если где-то и правда кто-то пишет сценарии —
каким же надо быть…
чтобы написать мне такое?
Я старался не закрывать глаза.
Всё проверял:
всех ли вспомнил?
всех ли?
Первый день я пережил.
А дальше — как получится.
Мне трудно вспоминать эти дни.
Я плакал.
Смеялся.
Делал вещи, за которые сейчас стыдно.
Например, трясся и, когда подходила медсестра, спрашивал:
— Почему отключили музыку? Я не могу остановиться.
И всё — в таком духе.
К пятому дню тряска прошла.
Руки наконец отвязали.
Дали телефон.
Трубка и капельница — всё ещё со мной.
Но главное — мне сказали:
жить будешь.
И вот это — самое постыдное.
Я разочаровался.
Да, я подросток.
Гормоны.
Каша в голове.
Но дело не только в этом.
Я привык жить так, будто это последний день.
И когда оказалось, что нет —
что дальше будет ещё жизнь —
мне стало… пусто.
А телефон, возможно, дали зря.
Потому что теперь я уже не просто смеялся.
Я начал рыдать.
Сообщения были от многих братиков.
Все писали одно и то же: живи, держись.
Но было и от Миши.
Много.
Слишком эмоциональные.
Оказалось, тогда ответил не он.
Его жена.
Это была «последняя попытка» удержать брак.
Он подал на развод на следующее утро — как только увидел, что она написала.
А я — прочёл и не ответил.
Он объяснял всё подробно.
Слишком подробно — для меня.
Рассказал, что хотел усыновить меня ещё в 2023 году.
Ему настоятельно не советовали: из-за здоровья, из-за психологических проблем.
Жена была против с самого начала.
Но он всё равно летал ко мне.
Каждый прилёт — удар по их отношениям.
Он метался.
Не мог решиться.
И тот разговор, как он сказал, — его право:
ознакомиться с медицинской историей ребёнка, которого собирается усыновить.
Никакого предательства.
Я не знал, что ему ответить.
Я любил его.
И именно поэтому не мог позволить, чтобы он разрушил свою жизнь.
Но мои попытки его остановить ничего не меняли.
Он уже решил.
Развод — «просто юридическая процедура».
Так он написал.
— Ты простишь меня?
— Простил пять дней назад.
— Как это?
— Да я тут умирал просто. Говорили — всё, хихи.
— Тём, ты понимаешь, как это звучит?
— [фотография] Как есть. Меня трясло, я был привязан.
— Я вылетаю.
— ???
— Просто держись, хорошо?
— Да всё уже. Я не умираю. Вылечили.
Так выглядела наша переписка.
Я только привёл её в порядок.