И вот мне пятнадцать лет.

«Трудно быть мальчиком. Особенно, если пытаешься описать себя. Вот какой я? Как сказать о себе?»

Так начиналась повесть «Ветер в глазах». А почему именно так?

Потому что я всегда задавался вопросом: как описать себя так, чтобы тебя не жалели? Чтобы видели в тебе не человека с трагической судьбой, а — писателя?

В феврале я уже понял, как.

Просто быть.

Вот какой я?

Настоящий.

Сейчас я знаю это точно: я настоящий. В мире каждый человек — и ты, уважаемый читатель — имеет свои недостатки, проблемы и радости.

Но вопросы — с сайта, из социальных сетей, отовсюду — были об одном: о травме.

Да, я травмирован. И я не выбирал это. Но это — моя сила.

Сила, которая дала мне возможность понимать себя и свои чувства. Справляться с несовершенством мира и хаосом, которым давно подменили справедливость.

Но травма не бывает одной.

Есть расстройство пищевого поведения. Я получил его — как уже писал — «с лёгкой» или не очень руки отца.

Это заболевание.

Я не чувствовал голода. А когда ел — мог наслаждаться только очень сладким. Например, мармеладом.

Это первая травма.

Вторая — способность видеть «кино» из прошлого.

Чаще всего — не самое лучшее.

Иногда это можно прервать. Иногда — предотвратить.

Запускают это совпадения.

Как в тот раз с женщиной: она схватила меня за руку — так же, как отец.

Или лестница.

Или голос.

Вариантов много.

Это вторая травма.

Третья — умение считывать людей.

Микродвижения.

Запах.

Голос.

Я знаю, когда человек ударит.

Слышу, когда он лжёт.

Чувствую, что он ощущает.

Иногда даже не нужно его видеть.

Это происходит постоянно.

Не выключается.

Поэтому я прячусь:

наушники — от звука,

капюшон — от взглядов.

Остановить это нельзя.

Это третья травма.

Четвёртая — доверие.

Я не могу по-настоящему довериться. Почти никому.

Приходится делать вид.

Хотя… вы поняли.

Это тоже постоянно.

Но не со всеми.

Вот такой у меня салат.

Я ем его каждый день.

И мне… привычно.

Только есть одно «но».

Все законы, как оказывается, иногда рушатся.

Со мной случилось простое: я подружился с мальчиком на три года старше.

Казалось бы — ерунда. Виртуальный друг.

Нет.

Я переоценил себя.

Мой друг — назовём его Димой — был особенным.

С ним не было ни осуждения, ни жалости.

И он был в тяжёлом состоянии.

Слишком тяжёлом, чтобы подросток мог помочь.

Но в пятнадцать лет кажется, что возможно всё.

Я втянулся.

Переписывался постоянно:

на уроках,

на переменах,

на прогулках,

в комнате.

Это общение заняло всё.

И в какой-то момент я… наелся.

По-настоящему.

Огромный стейк. Почти полкилограмма.

Жадно.

И вдруг — понравилось.

Я торопился обратно.

К нему.

Вернулся в комнату —

и сразу упал.

Очнулся быстро.

Как будто ничего не было.

И ещё полтора часа переписывался.

Потом он ушёл спать.

Я тоже лёг.

Про обморок никому не сказал.

Я уже говорил: ненавижу жалость.

И не доверяю.

Зачем тогда?

На следующий день я повторил своё «великое поедание стейка».

Но уже при дяде Ване и воспитателе.

Я ел так же жадно. Даже жаднее.

В тот день я терял сознание семь раз.

В последний — заболело в груди и…

я снова упал.

Очнулся в реанимации.

Были проблемы: руки, как и всё тело, тряслись.

Ничего невозможно было сделать.

Врачи не обещали, что я выживу.

Я жалел только об одном:

где-то есть мальчик — Дима.

И он не знает, почему я не пишу.

Там, между провалами и короткими пробуждениями,

я решил занять себя.

Страха не было.

Я и не ждал спасения.

Я начал вспоминать людей.

Всех, кто был в моей жизни.

И прощать.

Тех, кого не успел.

Это оказалось трудно.

Но когда я почти закончил,

остались только те, кому прощение не нужно.

И мне стало смешно.

Если где-то и правда кто-то пишет сценарии —

каким же надо быть…

чтобы написать мне такое?

Я старался не закрывать глаза.

Всё проверял:

всех ли вспомнил?

всех ли?

Первый день я пережил.

А дальше — как получится.

Мне трудно вспоминать эти дни.

Я плакал.

Смеялся.

Делал вещи, за которые сейчас стыдно.

Например, трясся и, когда подходила медсестра, спрашивал:

— Почему отключили музыку? Я не могу остановиться.

И всё — в таком духе.

К пятому дню тряска прошла.

Руки наконец отвязали.

Дали телефон.

Трубка и капельница — всё ещё со мной.

Но главное — мне сказали:

жить будешь.

И вот это — самое постыдное.

Я разочаровался.

Да, я подросток.

Гормоны.

Каша в голове.

Но дело не только в этом.

Я привык жить так, будто это последний день.

И когда оказалось, что нет —

что дальше будет ещё жизнь —

мне стало… пусто.

А телефон, возможно, дали зря.

Потому что теперь я уже не просто смеялся.

Я начал рыдать.

Сообщения были от многих братиков.

Все писали одно и то же: живи, держись.

Но было и от Миши.

Много.

Слишком эмоциональные.

Оказалось, тогда ответил не он.

Его жена.

Это была «последняя попытка» удержать брак.

Он подал на развод на следующее утро — как только увидел, что она написала.

А я — прочёл и не ответил.

Он объяснял всё подробно.

Слишком подробно — для меня.

Рассказал, что хотел усыновить меня ещё в 2023 году.

Ему настоятельно не советовали: из-за здоровья, из-за психологических проблем.

Жена была против с самого начала.

Но он всё равно летал ко мне.

Каждый прилёт — удар по их отношениям.

Он метался.

Не мог решиться.

И тот разговор, как он сказал, — его право:

ознакомиться с медицинской историей ребёнка, которого собирается усыновить.

Никакого предательства.

Я не знал, что ему ответить.

Я любил его.

И именно поэтому не мог позволить, чтобы он разрушил свою жизнь.

Но мои попытки его остановить ничего не меняли.

Он уже решил.

Развод — «просто юридическая процедура».

Так он написал.

— Ты простишь меня?

— Простил пять дней назад.

— Как это?

— Да я тут умирал просто. Говорили — всё, хихи.

— Тём, ты понимаешь, как это звучит?

— [фотография] Как есть. Меня трясло, я был привязан.

— Я вылетаю.

— ???

— Просто держись, хорошо?

— Да всё уже. Я не умираю. Вылечили.

Так выглядела наша переписка.

Я только привёл её в порядок.