Никиту перевели к нам в девятую школу на новогодних праздниках.
Я радовался: теперь мы сидим за одной партой.
Взрослые опасались — думали, будем мешать друг другу.
Но мы вели себя спокойно.
Во многом — из-за меня.
Я слишком любил историю, русский и литературу.
Остальные предметы держал «на отлично» —
чтобы больше времени оставалось на любимые.
Учителя реагировали по-разному.
Кого-то раздражало, что я уже знаю программу
и не слушаю объяснений.
Другие давали задания сложнее — «на вырост».
А постоянное «считывание» людей выматывало.
Поэтому наушники, плеер и капюшон
были со мной почти всегда —
даже на уроках.
С Никитой на занятиях мы не разговаривали.
Зато по дороге —
использовали каждую секунду.
Обычное утро.
Скорее — сумерки: полярная ночь ещё держалась.
Мы шли толпой.
Васька вёл меня за руку, Никита старался не отстать.
Когда чувствуешь чужую заботу — молчишь.
Даже о самом важном.
Я ждал.
Хоть кто-нибудь скажет:
«Тёмка, с днём рождения».
Но в детском доме всё проще.
Если молчат — значит, просто забыли.
И я молчал тоже.
Тихая надежда — как вечный огонь в зимнем парке.
К полудню меня ждали две контрольные.
Потом — подоконник, тетрадка.
И я снова забыл.
Последний урок — физкультура.
Мне нельзя: врачи запретили.
Я ушёл гулять.
Сидеть полтора часа — не хотелось.
— Здорово, отшельник, — голос Никиты пробился сквозь музыку. — Чё ты вечно тут сидишь?
— Нравится, — я кивнул на площадку.
— Чё тут может нравиться? — он нагнулся, слепил снежок и швырнул в детей. — Лохи какие-то.
— Ты чё такой злой?
К нам подошёл мальчишка помладше.
Буркнул что-то Никите — и убежал к матери.
— Пошли, — Никита глянул на часы. — Мне ещё уроки делать.
— Я уже сделал. Посижу.
Он покрутился рядом — и исчез.
Я решил, что ушёл.
Сделал музыку погромче.
Расслабился.
И вдруг —
холод на затылке.
Снег посыпался за шиворот.
Я вскочил.
— Ты козёл! — я бросился на него. — Иди сюда!
Он рванул ко мне.
Быстро. Резко.
Я сразу оказался в снегу.
Он прижал мои руки и навис сверху, корчил рожицы.
Я пытался сопротивляться —
и вдруг начал смеяться.
Не мог остановиться.
Ему и этого было мало.
Он вскочил —
и начал закидывать меня снегом.
— Ну давай! — кричал он. — Чё лежишь?
Снежок — в лицо.
Ещё один.
Я не выдержал —
и бросился на него.
Мы покатились в сторону дорожки.
С площадки подбежали дети.
Начали закидывать нас снегом.
Смеялись.
— Вы вообще офигели?! — Никита уворачивался, пытаясь меня скинуть. — Пусти!
Он дёрнулся — и сбросил меня.
— Давай, помогай! — крикнул он. — Быстрее!
Снежок прилетел ему прямо в нос.
Я захохотал.
Кидал в ответ — как мог.
— Да ты косой! — ворчал он. — Дай сюда!
Я лепил снежки под крики и смех со всех сторон.
Главное — я перестал думать.
Анализировать.
Строить из себя взрослого.
С Никитой это невозможно.
Он — хаос в моём порядке.
К трём мы были мокрые, вымотанные
и счастливые.
Дети разошлись.
Мы лежали в снегу.
Он повернулся ко мне.
— Знаешь… — посмотрел прямо в глаза. — Я больше не буду сдерживаться.
— Чё?
Он помялся.
Пару секунд.
Потом встал — и протянул мне руку.
— С днём рождения, брат!
Он заплакал
и сразу обнял.
— Прости… нас просили дотерпеть до вечера… я не смог…
— Хи-хи… — я засмеялся. — Значит, не забыли?
— Ты дурак? — он отстранился. — Забыть Тёму?
Он вытер слезу, неловко хихикнул.
— Только не говори им, ладно?
— Да, — я стукнул себя в грудь. — Молчу.
Он улыбнулся.
И мы пошли домой.
Рядом с Никитой всё во мне менялось.
Мир отступал.
Становился неважным.
Хотелось просто болтать,
слушать его истории
и смотреть, как он корчит рожицы.
Когда мы вернулись в детский дом,
я и правда забыл, что взрослые что-то готовят.
Мы зашли в раздевалку.
Я надеялся проскочить незаметно.
— Вот барбосы! — Волк возник из ниоткуда. — Выжимай давай!
— Простите… — я опустил голову, выжимая шарф.
Он забрал мокрую обувь, поставил на батарею.
— Оба в душ, — с усмешкой сказал он. — В этот. Быстро.
— Да, хозяин! — Никита театрально поклонился и, увернувшись от шуточного пинка, рванул в душ.
Волк принёс нам чистую одежду.
Мне — новую.
С бирками. В пакете.
Я удивился, но спорить не стал.
Зелёная майка.
Толстовка.
Оранжевые, как апельсин, штаны.
Мне нравилось.
Когда я оделся, Никита уже убежал.
Волк стоял рядом.
Смотрел.
Улыбался, чуть склоняя голову.
— Тебе идёт, — он вдохнул. — Как же ты быстро вырос…
— Спасибо, — я сжал губы и отвёл взгляд.
— Пошли, — он хлопнул в ладоши. — Нас ждут.
Я знал это слово.
«Интроверт».
У нас его повторяют все — с детства.
И я знал про себя:
мне страшно стоять перед людьми.
Даже больше, чем больно.
Поэтому его тон не казался торжественным.
Скорее — поддержка.
Я вышел в общий зал
и пошёл за ним.
Домой.
В нашу «квартиру».
Я поднимался за ним, глядя на пятку его кроссовка.
Просто шёл.
Даже придумал игру:
наступать туда, где ступал он.
Позже я скажу себе:
я ненавижу этот праздник.
За то, что он делает меня центром.
Я люблю подарки.
Правда.
Люблю улыбки.
Да.
Но не это.
Не взгляды, которые невозможно не считать.
Не людей, которых привели «потому что нужно».
Не чужую усталость, спрятанную за словами «с днём рождения».
Не этот шум, когда внутри хочется тишины.
Я всегда верю взрослым.
Если они решили — значит, так надо.
Им виднее.
Я так задумался, что не заметил, как мы пришли.
Врезался в его спину.
Отшатнулся.
Он присел напротив.
— Я знаю, — он смотрел прямо в глаза. — Страшно, да?
Он положил руки мне на плечи.
Провёл вниз — медленно.
И ещё раз.
— А знаешь, — он кивнул на дверь, — там тебя правда ждут.
И все они тебя любят.
— Меня?.. — я даже не закрыл рот.
— Тебя.
Брата.
Друга.
Учителя.
Он приподнял мне голову за подбородок.
Стало тише внутри.
Если кто и знает, что там — за дверью,
то он.
И вдруг — мысль:
может, я ошибаюсь?
Может, то, каким я себя вижу —
не совпадает с тем, каким меня видят другие?
Это было на секунду.
Но что-то сдвинулось.
Сильно.
— Ну, — он улыбнулся, — готов запомнить один из лучших дней?
— Готов, — выдохнул я.
Волк открыл дверь.
И сразу стало видно:
всё изменилось.
Плакаты на стенах.
Повсюду конфетти.
Мишура, как на ёлке.
Я никогда не видел этого вживую.
Только в кино.
Перехватило дыхание.
Хотелось дышать, смеяться, плакать —
всё сразу.
Что-то рвалось изнутри.
Я будто под гипнозом шагнул вперёд.
Коридор стал другим.
Плакаты — вручную сделанные.
На каждом — поздравления и фотографии.
Первый — у нашей с Никитой комнаты.
С десяток снимков, соединённых ниткой-стрелкой.
Никита написал:
что я его брат.
О котором он даже не мечтал.
Второй — у комнаты Васьки и Игоря.
Три ряда фотографий.
Самых глупых.
Мне десять.
Я лежу на тринадцатилетнем Ваське.
Игорь поливает нас шоколадным соусом.
Я засмеялся —
сквозь слёзы.
Третий — у комнаты Арсения и Кирилла.
Одна фотография.
Мы в пене.
Я пытался помочь помыть Сеню.
В итоге упал Кирилл.
Я — на Кирилла.
А тётя Валя это сняла.
Дальше — Сашка и Лёва.
«Царь горы».
Сани.
И то, что я забыл.
Я делаю искусственное дыхание белке.
Мёртвой.
Пытался её спасти.
Я засмеялся — уже до боли в животе.
Неловко.
Но смешно.
Подпись:
«Спасибо за голову».
Лёва.
Он обожает, когда я рассказываю ему про философию.
Говорит: «это для головы полезно».
Последний плакат — Дима и Коля.
Обычные фотографии.
Но даже это —
радовало.
Шея начинала ныть: у каждого плаката я оборачивался — смотрел на Волка.
Он шёл рядом.
Глаза — мокрые.
Я подумал: от радости.
У последнего плаката стало ясно — дальше кухня.
Там все.
И меня сковало.
Я посмотрел на него.
Он кивнул — и взял меня за руку.
На кухне было ярко.
Ребята закричали —
кто во что горазд.
Смех, крики, поздравления.
На столе — торт.
Обычный, как у всех:
на железном поддоне, со сгущёнкой, с коржами.
А потом —
они расступились.
В углу сидел мужчина.
Я сразу отогнал мысль о дяде Мише.
Даже когда «почудился» его запах — апельсин и дерево.
Но теперь — ясно.
Это он.
С коробкой на коленях.
И улыбается.
Мне стало… спокойно.
Странно спокойно.
Может, потому что привык к объятиям.
А может — из-за коробки.
В детском доме подарки ждут все.
Я сам делал: стишки, поделки.
Выходило — так себе.
А сейчас ребята толкали его:
— Давай!
— Ты сейчас офигеешь!
— Он заплачет, смотри!
Дядя Миша поставил коробку.
Я ещё ничего не увидел —
но уже понял.
Ноутбук.
И они были правы.
Я заплакал.
Нет — упал на пол
и разревелся.
Потому что…
у других это есть.
А у меня — не было.
Я просто хотел печатать.
Не тетрадки.
— Держи, — дядя Миша включил его. — Такой один во всём мире. И он твой.
Я не сразу поверил.
Потом окажется — правда.
Рисунок на крышке — из углеродных волокон.
Неповторимый.
— Я вас люблю, — я посмотрел на всех. — Всех. Сильнее жизни.
Мы плакали.
А Васька — чтобы не расплакаться — начал кривляться:
— Иди смотри уже! А то сейчас все разрыдаемся!
Праздновали долго.
Хотя завтра — школа.
Мне разрешили не ходить целую неделю.
И я собирался этим воспользоваться.
Дядя Миша улетел ещё до ночи.
Оказалось, прилетел только на сегодня — ради меня.
Когда все разошлись, я поднялся на крышу.
Мне здесь нравилось.
Чёрное небо.
Звёзды вдалеке.
Медленные облака.
Но стоило выйти —
я увидел Волка.
Он сидел один.
С бутылкой.
Курил.
Руки дрожали.
Не нужно быть мной, чтобы понять —
он плачет.
— Ты?.. — он быстро затушил сигарету. — Блин, Тёма.
Запах алкоголя.
Я всегда его боялся.
Он напоминал отца.
Но сейчас — не страшно.
Только тяжесть.
— Я знаю, это тяжело, — я сел рядом.
— Да что ты знаешь? — он усмехнулся.
Я посмотрел на него.
Щетина.
Слеза по щеке.
И пустота во взгляде.
Такая, какую не у каждого увидишь.
— Много, — я протянул руку и вытер слезу. — Слишком много.
Он молчал.
Смотрел в темноту.
— Мне папы не хватает, — сказал я. — Каким бы он ни был. Что бы ни делал.
Но вот здесь… — я прижал ладонь к груди. — Всё равно болит.
Я сделал паузу.
— Это не пройдёт?
— Не пройдёт, — он тяжело выдохнул. — А жаль.
Мы ещё долго разговаривали.
Как-то неловко, по-новому узнавали друг друга.
Он показал фотографию — поездка в Санкт-Петербург.
Я признался: боюсь ноутбука.
Вообще не понимаю, как им пользоваться.
— Ну ты и балбес, — он растрепал мне волосы и притянул к себе. — Ладно, научу. Ещё всех обгонишь, понял?
— Угу… — я зевнул. — Жаль, Дениса нет. Он бы офигел.
— Вы больше не общаетесь? — осторожно спросил он.
— Не. Я его заблокировал.
— Кхм… — он прокашлялся. — Убегаешь от боли?
Хотя… почему нет. Тоже способ.