Я всё свободное время тратил на печать.

Волк настроил мне всё:
программы, тренажёр, систему.

311 знаков в минуту.
Зелёная надпись горела на экране.

— Трындец… — он уставился на результат. — Это быстро. Это… — почесал затылок. — Даже слишком.

— Вы же тоже быстро печатаете!

— У меня опыт, — он пролистал статистику. — А ты — пару недель…
И точность девяносто восемь.
Ты по засечкам?

— Угу, — я провёл пальцами по «А» и «О».

— Ну теперь хоть Ванька не будет мучиться с коробками, — он встал и растрепал мне волосы.

Был выходной.
Я только проснулся.

И вдруг понял, чего хочу.

Какао.

Того самого — от Волка.

Я просто посмотрел на него.

Он понял.

— Пошли, — бросил он уже у двери.

В коридоре меня ждал сюрприз.

Опека.

Кристина Александровна.

Когда я вышел, они замолчали.
Она кивнула Волку.

Мы прошли на кухню.

Мне стало тревожно.

После истории с Денисом
я хотел знать всё —
о каждом из братиков.

— Даже не знаю… — я прошёл мимо неё. — С чего начать.

Волк подошёл к плите.
Достал турку — ту самую, в которой варил мне какао.

— Прямо, — он обернулся. — С ним только прямо.

Я понял: речь обо мне.

Накатило.

Вспомнились прошлые попытки «познакомиться».

— Я ни с кем гулять не хочу, — вырвалось. Я уставился на неё.

— Да… — она замялась. — Мне нужно поговорить с тобой о маме.

— Нет.

Я резко замотал головой
и рванул к выходу.

— А ну стоять! — Волк поймал меня, поднял за подмышки. — Сначала выслушай. Чего ты всё время убегаешь?

— Артём, — женщина тяжело выдохнула, — ты уже не маленький. Давай поговорим. Это важно.

— Она… — я замер. — Умерла?

— Что? — она резко посмотрела на Волка, потом на меня. — Нет.

Волк достал зелёную пачку с красным логотипом.
Какао.

Во рту сразу стало сладко.

«Её здесь нет. Чего бояться?»

Я кивнул.

Просто так.

— Слушай, — она положила на стол красную папку, — подумай и ответь честно.
Ты можешь когда-нибудь согласиться жить с ней?

— Я уже говорил.

— Мне — нет.

Я вспомнил.

— Я сказал: не буду.
Если заставите — сбегу.

— Сбежишь? — Волк повернулся. — Может, нормально ответишь? В чём дело?

— Я её не люблю.
Она напоминает мне папу.
Я её боюсь.

Я запнулся.

— И… — выдохнул. — Ненавижу.

Тишина.

Волк у плиты.
Кристина Александровна смотрит в окно.

— Я правда её не люблю, — я прижал руку к груди. — Совсем.

Голос сорвался.

— Она всегда врала. Говорила, что жалеет…

— О чём?

— О том, что папа меня бил.

Я заплакал.

— Она приходила только в больницу. Садилась рядом. Улыбалась. Гладила по голове.
Я просил забрать меня.
Жить вместе.

Каждый раз.

И каждый раз она уходила.

Я уже не говорил —
я рыдал.

Обрывками.

Но становилось легче.

Кристина Александровна смотрела на меня.

В её взгляде был гнев.

И я понял:

она тоже не понимает мою маму.

Она встала.
Подошла.

Обняла меня.

Я плакал.

Просто женская ласка —
и я не понимал, что со мной.

Она чуть подрагивала,
шептала: «Тшш… всё хорошо»,
медленно покачивалась.

Когда я успокоился,
она ушла в ванную.

Я остался на кухне.

Следил за Волком.
Какао ещё не шипело — значит, рано.

Она вернулась.

Лицо красное, но свежее.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — она достала листок, исписанный синими чернилами. — Это заявление твоей мамы.

— Вау… — я попытался усмехнуться. — Хотите, тоже напишу?

— Нет. Послушай. Это серьёзно.
Я должна объяснить, почему она тебя не забирала.

— Не хочу, — я ударил по листку. — Не хочу!

Она замолчала.

Посмотрела на меня.

Потом — на Волка.

— Артём, — сказал он, — у твоей мамы был рак.
Она не знала, выживет или нет.

Я вспомнил учебник по биологии.

Картинку.

И запутался.

Просто смотрел на них.

— Причём тут рак? — я не выдержал. — При чём тут «выживет или нет»?

Взрослые переглянулись.
Волк отвёл взгляд.

— Артём, — Кристина положила руку на мою. — Рак — это болезнь, от которой часто умирают. Понимаешь?

— Она врёт.

Я не хотел понимать.
И был уверен: она умеет врать идеально.

Кристина не ответила сразу.
Выдохнула. Достала толстую стопку документов.

Медицинские.

Я узнал их —
но ничего не понимал.

— Она не врёт, — тихо сказала она и постучала по бумагам. — Смотри.

Строчка:

«Полная ремиссия».

И дата.

Мне было десять.

— Что такое ремиссия?

— Она выжила, — сказала Кристина. — Сейчас она не больна.

Я понял, к чему всё.

Не оправдать.
Не отменить.

Они хотят знать:

смогу ли я жить с ней.

Я зажал уши.
Подтянул колени.

Пытался…

не думать.

Почувствовать.

Любовь.

Хоть что-то.

Старался так,
что внутри всё сжималось.

И вдруг —

мысль:

«Почему не отдала меня?
Пока лечилась?
Меня бы не били.
Я был бы цел».

Я сорвался.

— Я не прощу её, ясно?! — голос дрогнул. — Лучше бы она сдохла!

Хлопок.

Волк ударил ладонью по столу.

— Ты что несёшь? — он смотрел на меня. — Тёма… такое говорить? Ты? Что с тобой?

— Я ненавижу её… — голос дрожал, почти шёпот. — Ненавижу, понимаешь?
Почему… я мог бы жить здесь! Меня бы не били!
Папу можно было вылечить — ты сам говорил!

— В смысле вылечить? — Кристина посмотрела на Волка, потом на меня. — Он тоже болел?

— Да идите вы!

Я не мог говорить.

Не хотел вспоминать.
Боялся.

И просто — убежал.

С другими взрослыми это легко:
они не догоняют.

Но Волк — другой.

Вечером я сидел у площадки в лесу.

Один.

Смотрел на родителей.
На детей.

Их не бросают.
Не оставляют.

— Я всё понимаю, — Волк появился рядом. — Но ты опять не ел.

— Никита сдал?

— Нет, — он показал телефон.

Карта.

Точки.

И одна — моя.

— Зачем вы про неё? — я шмыгнул носом. — Чего вы хотите?

— Это была её последняя попытка, — он выдохнул, откинулся на спинку. — Больше она мешать тебе не будет.

— В смысле — доставать?

— Нет, — он посмотрел на меня и положил руку на шапку. — Именно мешать.

У родителей много прав. Даже если их лишили — их мнение всё равно учитывают.

Я не всё понял.

Но главное — да.

Она больше не будет мешать.

Этого было достаточно.

Дорога до детского дома была красивой.

Снега стало меньше,

но лес всё ещё держал свою сказку.

Я показал ему кормушки, которые мы делали на труде.

— Блин… — он рассматривал одну из них. — Всегда уважал тех, кто руками умеет. У меня всё через… — он осёкся. — Через интересное место.

У выхода мы встретили его знакомых.

Они почему-то обрадовались мне.

Женщина потянулась к щеке:

— Какой красавец! Миш, ну ты даёшь… Я не ожидала!

Я понял не всё.

Но понял достаточно.

Они приняли меня за его сына.

Я шагнул за его спину

и прижался к куртке.

Он ничего не объяснил.

Да и не нужно.

Мы вернулись домой.

Туда, где нет опеки

и этих разговоров.