Я всё свободное время тратил на печать.
Волк настроил мне всё:
программы, тренажёр, систему.
311 знаков в минуту.
Зелёная надпись горела на экране.
— Трындец… — он уставился на результат. — Это быстро. Это… — почесал затылок. — Даже слишком.
— Вы же тоже быстро печатаете!
— У меня опыт, — он пролистал статистику. — А ты — пару недель…
И точность девяносто восемь.
Ты по засечкам?
— Угу, — я провёл пальцами по «А» и «О».
— Ну теперь хоть Ванька не будет мучиться с коробками, — он встал и растрепал мне волосы.
Был выходной.
Я только проснулся.
И вдруг понял, чего хочу.
Какао.
Того самого — от Волка.
Я просто посмотрел на него.
Он понял.
— Пошли, — бросил он уже у двери.
В коридоре меня ждал сюрприз.
Опека.
Кристина Александровна.
Когда я вышел, они замолчали.
Она кивнула Волку.
Мы прошли на кухню.
Мне стало тревожно.
После истории с Денисом
я хотел знать всё —
о каждом из братиков.
— Даже не знаю… — я прошёл мимо неё. — С чего начать.
Волк подошёл к плите.
Достал турку — ту самую, в которой варил мне какао.
— Прямо, — он обернулся. — С ним только прямо.
Я понял: речь обо мне.
Накатило.
Вспомнились прошлые попытки «познакомиться».
— Я ни с кем гулять не хочу, — вырвалось. Я уставился на неё.
— Да… — она замялась. — Мне нужно поговорить с тобой о маме.
— Нет.
Я резко замотал головой
и рванул к выходу.
— А ну стоять! — Волк поймал меня, поднял за подмышки. — Сначала выслушай. Чего ты всё время убегаешь?
— Артём, — женщина тяжело выдохнула, — ты уже не маленький. Давай поговорим. Это важно.
— Она… — я замер. — Умерла?
— Что? — она резко посмотрела на Волка, потом на меня. — Нет.
Волк достал зелёную пачку с красным логотипом.
Какао.
Во рту сразу стало сладко.
«Её здесь нет. Чего бояться?»
Я кивнул.
Просто так.
— Слушай, — она положила на стол красную папку, — подумай и ответь честно.
Ты можешь когда-нибудь согласиться жить с ней?
— Я уже говорил.
— Мне — нет.
Я вспомнил.
— Я сказал: не буду.
Если заставите — сбегу.
— Сбежишь? — Волк повернулся. — Может, нормально ответишь? В чём дело?
— Я её не люблю.
Она напоминает мне папу.
Я её боюсь.
Я запнулся.
— И… — выдохнул. — Ненавижу.
Тишина.
Волк у плиты.
Кристина Александровна смотрит в окно.
— Я правда её не люблю, — я прижал руку к груди. — Совсем.
Голос сорвался.
— Она всегда врала. Говорила, что жалеет…
— О чём?
— О том, что папа меня бил.
Я заплакал.
— Она приходила только в больницу. Садилась рядом. Улыбалась. Гладила по голове.
Я просил забрать меня.
Жить вместе.
Каждый раз.
И каждый раз она уходила.
Я уже не говорил —
я рыдал.
Обрывками.
Но становилось легче.
Кристина Александровна смотрела на меня.
В её взгляде был гнев.
И я понял:
она тоже не понимает мою маму.
Она встала.
Подошла.
Обняла меня.
Я плакал.
Просто женская ласка —
и я не понимал, что со мной.
Она чуть подрагивала,
шептала: «Тшш… всё хорошо»,
медленно покачивалась.
Когда я успокоился,
она ушла в ванную.
Я остался на кухне.
Следил за Волком.
Какао ещё не шипело — значит, рано.
Она вернулась.
Лицо красное, но свежее.
— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — она достала листок, исписанный синими чернилами. — Это заявление твоей мамы.
— Вау… — я попытался усмехнуться. — Хотите, тоже напишу?
— Нет. Послушай. Это серьёзно.
Я должна объяснить, почему она тебя не забирала.
— Не хочу, — я ударил по листку. — Не хочу!
Она замолчала.
Посмотрела на меня.
Потом — на Волка.
— Артём, — сказал он, — у твоей мамы был рак.
Она не знала, выживет или нет.
Я вспомнил учебник по биологии.
Картинку.
И запутался.
Просто смотрел на них.
— Причём тут рак? — я не выдержал. — При чём тут «выживет или нет»?
Взрослые переглянулись.
Волк отвёл взгляд.
— Артём, — Кристина положила руку на мою. — Рак — это болезнь, от которой часто умирают. Понимаешь?
— Она врёт.
Я не хотел понимать.
И был уверен: она умеет врать идеально.
Кристина не ответила сразу.
Выдохнула. Достала толстую стопку документов.
Медицинские.
Я узнал их —
но ничего не понимал.
— Она не врёт, — тихо сказала она и постучала по бумагам. — Смотри.
Строчка:
«Полная ремиссия».
И дата.
Мне было десять.
— Что такое ремиссия?
— Она выжила, — сказала Кристина. — Сейчас она не больна.
Я понял, к чему всё.
Не оправдать.
Не отменить.
Они хотят знать:
смогу ли я жить с ней.
Я зажал уши.
Подтянул колени.
Пытался…
не думать.
Почувствовать.
Любовь.
Хоть что-то.
Старался так,
что внутри всё сжималось.
И вдруг —
мысль:
«Почему не отдала меня?
Пока лечилась?
Меня бы не били.
Я был бы цел».
Я сорвался.
— Я не прощу её, ясно?! — голос дрогнул. — Лучше бы она сдохла!
Хлопок.
Волк ударил ладонью по столу.
— Ты что несёшь? — он смотрел на меня. — Тёма… такое говорить? Ты? Что с тобой?
— Я ненавижу её… — голос дрожал, почти шёпот. — Ненавижу, понимаешь?
Почему… я мог бы жить здесь! Меня бы не били!
Папу можно было вылечить — ты сам говорил!
— В смысле вылечить? — Кристина посмотрела на Волка, потом на меня. — Он тоже болел?
— Да идите вы!
Я не мог говорить.
Не хотел вспоминать.
Боялся.
И просто — убежал.
С другими взрослыми это легко:
они не догоняют.
Но Волк — другой.
Вечером я сидел у площадки в лесу.
Один.
Смотрел на родителей.
На детей.
Их не бросают.
Не оставляют.
— Я всё понимаю, — Волк появился рядом. — Но ты опять не ел.
— Никита сдал?
— Нет, — он показал телефон.
Карта.
Точки.
И одна — моя.
— Зачем вы про неё? — я шмыгнул носом. — Чего вы хотите?
— Это была её последняя попытка, — он выдохнул, откинулся на спинку. — Больше она мешать тебе не будет.
— В смысле — доставать?
— Нет, — он посмотрел на меня и положил руку на шапку. — Именно мешать.
У родителей много прав. Даже если их лишили — их мнение всё равно учитывают.
Я не всё понял.
Но главное — да.
Она больше не будет мешать.
Этого было достаточно.
Дорога до детского дома была красивой.
Снега стало меньше,
но лес всё ещё держал свою сказку.
Я показал ему кормушки, которые мы делали на труде.
— Блин… — он рассматривал одну из них. — Всегда уважал тех, кто руками умеет. У меня всё через… — он осёкся. — Через интересное место.
У выхода мы встретили его знакомых.
Они почему-то обрадовались мне.
Женщина потянулась к щеке:
— Какой красавец! Миш, ну ты даёшь… Я не ожидала!
Я понял не всё.
Но понял достаточно.
Они приняли меня за его сына.
Я шагнул за его спину
и прижался к куртке.
Он ничего не объяснил.
Да и не нужно.
Мы вернулись домой.
Туда, где нет опеки
и этих разговоров.