Всем привет, Тёмка на связи!
Этим постом я хочу убить сразу несколько назойливых зайчиков. Но понарошку — из игрушечного ружья с пробкой на верёвочке.
Во-первых — меня усыновили.
Во-вторых — за это время я написал две повести: «Тёмка» и «В зенит».
Ну и в-третьих — я получил какое-то совершенно невозможное количество сообщений. Настолько большое, что в какой-то момент понял: ответить каждому отдельно я просто не успеваю. Хотя честно пытался.
Поэтому этот пост — попытка сразу рассказать, куда я исчез, что со мной происходило, почему снова начал писать и ответить на самые частые вопросы.
Куда исчез Артёмка
Где-то в январе 2026 года мне приходило около пятидесяти сообщений на почту и ещё двадцать-двадцать пять — во ВКонтакте.
Сидя с кружкой какао и макая овсяное печенье в молоко, я ещё худо-бедно справлялся. Отвечал читателям, писал новые тексты и не слишком выпадал из жизни.
Потом случились события, о которых я писал здесь и позже — в повести «Тёмка». Сообщений стало резко больше. В основном — обеспокоенных.
Я старался отвечать каждому. Правда. Но список людей, которым я ещё не ответил, рос с какой-то неправильной скоростью.
А дальше жизнь резко ускорилась.
Я экстерном заканчивал восьмой класс в лицее. Параллельно восстанавливался после госпитализации. И это было не «всё наладилось», а скорее дисциплина, режим и постоянное сдерживание самого себя.
Потом — последние недели в детском доме.
Самым тяжёлым оказалось даже не собрать вещи. А попрощаться с братиками. Я буквально пытался проводить каждую свободную минуту с кем-то из них.
Ещё до отъезда это вызывало какую-то щемящую тоску. Но я понимал одну простую вещь: жизнь в одиночку не осилишь.
Я не хотел расти один.
Во мне слишком долго жила надежда однажды почувствовать, что значит быть сыном.
А потом был перелёт в Москву.
Почти все вещи я оставил и раздал братикам. С собой забрал только телефон.
Новый вектор
Поэтому вопрос был не в том, стану ли я снова писать.
Я уже писал.
Вопрос был в другом — когда я снова буду готов это показать.
Так я написал в посте от 29 марта. И, как мне кажется, читателя я всё-таки не обманул.
Сначала появилась повесть «Тёмка».
Текст, в который уместились почти три года моей жизни. Где-то — обрывками воспоминаний, где-то — почти дословными ощущениями из прошлого.
Наверное, впервые я по-настоящему почувствовал, что вырос как автор.
Я стал спокойнее обращаться с языком. Меньше объяснять. Точнее расставлять акценты. Оставлять паузы там, где они действительно нужны.
У меня вообще есть странная привычка — перечитывать всё вслух. Поэтому я очень внимательно отношусь к дыханию текста. К длине фраз. К тому, как звучит абзац, если его произнести.
И иногда я ловлю себя на мысли:
«Вот бы тогда, когда я писал “Ветер в глазах”, уметь так».
Хотя, наверное, именно поэтому старые тексты и нельзя бесконечно переписывать. Иначе однажды просто перестанешь видеть собственный рост.
А потом я сел писать историю Гриши.
Все имена в повести, конечно, изменены. Но сама история — настоящая. Когда-то он рассказал её мне и сказал, что хотел бы однажды увидеть такое в литературе.
Я пообещал написать.
Мне тогда было четырнадцать. Ему — уже шестнадцать.
Так появилась повесть «В зенит» — работа, которой я по-настоящему горжусь.
Не потому что она идеальна. Таких текстов вообще не существует. А потому что я чувствую: это шаг вперёд.
К более жёсткой фокализации. К наблюдению вместо авторских оценок. К попытке просто пройти рядом с человеком его путь — и не мешать читателю видеть самому.
Императив голоса
Знаете, у меня вообще нет цели «стать писателем».
У меня есть другая вещь. Наверное, более важная.
Императив — стать голосом.
Я не хочу писать ради статуса, красивой биографии или строчки «автор таких-то книг». Мне это никогда не было особенно интересно.
Но я точно знаю другое:
моё право писать о детских домах, о насилии над детьми, о последствиях травм и о попытках человека выбраться из них — незыблемо.
Потому что слишком часто детей из детских домов воспринимают как каких-то «не таких». С оговорками. С клеймом. Как «ребёнок, но…»
А за этим «но» обычно никто не хочет видеть человека.
Только вот мы тоже растём. Тоже боимся. Привязываемся. Учимся доверять. Пытаемся выкарабкаться из того, что внутри нас осталось после прошлого.
И далеко не у каждого находятся силы всё это объяснять.
Наверное, именно поэтому я и продолжаю писать.
Чтобы однажды у какого-нибудь мальчишки или девчонки появился текст, который можно просто молча отправить человеку вместо бесконечных попыток оправдаться за собственное существование.
Это не исправит мир.
Но, может быть, добавит в нём чуть больше понимания.
«Тёмка» и ваши вопросы
После выхода «Тёмки» мне пришло какое-то невероятное количество сообщений.
Серьёзно.
Я даже не смогу назвать цифру. И если честно — до сих пор чувствую вину перед людьми, которым так и не успел ответить лично.
Но я правда читал почти всё.
Иногда ночью. Иногда между делами. Иногда просто выписывал вопросы в заметки телефона, чтобы позже не потерять.
Поэтому здесь я собрал те вопросы, которые повторялись чаще всего.
Про Волка и чувство вины
Да, Михаил («Волк») действительно пришёл на место воспитательницы Валентины.
Она нарушила закон и, как говорили взрослые, была пособницей моей биологической матери.
И да — я очень тяжело переживал её уход.
Наверное, именно поэтому так долго не мог нормально принять нового воспитателя. Довериться ему. Перестать ждать подвоха.
Когда сейчас перечитываю некоторые сцены, местами даже смешно становится от собственного упрямства.
Потому что человек правда пытался мне помочь, а я изо всех сил держался за свою гордость.
Но, если честно, именно он научил меня очень важной вещи — просить прощения первым и делать это искренне.
И я думаю, этот урок останется со мной надолго.
Вообще, стоит сказать прямо: он великолепный воспитатель.
Не какой-то «идеальный герой» и не святой. Просто человек, который постоянно что-то делал для других, уставал, ошибался, снова что-то делал — и почти никогда не жалел себя.
Наверное, именно такими и должны быть настоящие взрослые.
Про приёмные семьи
Мне много писали про момент в «Тёмке», где я упоминаю, что меня несколько раз могли забрать в семью — но в итоге возвращали обратно.
Подробностей и имён здесь не будет. Да и, если честно, не думаю, что это правильно.
Но в целом история каждый раз была примерно одинаковой:
люди пытались, брали меня в семью, а через какое-то время понимали, что переоценили свои силы.
Я был очень тяжёлым подростком. Замкнутым. Молчаливым. Недоверчивым.
И знаете — я не держу на них зла.
Правда.
Потому что, несмотря ни на что, они хотя бы пытались дать мне ощущение дома. И у меня всё равно остались воспоминания о прогулках, настольных играх, вечерах перед телевизором и обычном человеческом тепле.
Некоторые из них до сих пор читают мои тексты. Иногда пишут мне.
И если они сейчас это читают — я искренне желаю каждому из них счастья.
Про наставника
Некоторые уже догадались, о ком идёт речь. Но я всё равно не хочу называть его имени.
И причин здесь несколько.
Во-первых — у меня просто нет на это права. Ни морального, ни какого-либо ещё.
Во-вторых — я и так получаю огромное количество сообщений. И мне страшно представить, что будет, если часть этого потока уйдёт к человеку, который никогда не стремился к публичности.
Ну и самое главное:
он никогда не пытался выглядеть «спасателем».
Не требовал благодарности. Не рассказывал никому, что он мой наставник. Не делал из этого что-то особенное.
Он просто был рядом.
Давал советы. Поддерживал. Помогал смотреть на вещи спокойнее и взрослее.
Наверное, именно это я и называю «Хорошим Взрослым».
Не громкие слова.
А человека, рядом с которым постепенно перестаёшь бояться жить.
Про доктора
Мне писали, что доктор в «Тёмке» получился слишком хорошим. Мол, таких людей не бывает и я специально сделал его «идеальным».
Но я ничего не придумывал.
У меня была странная привычка — вести дневник письмами самому себе. Я просто открывал телефон и записывал мысли, разговоры, ощущения после встреч.
Там сохранилось очень многое. В том числе — наши разговоры с дядей Ваней.
И я не хочу специально добавлять человеку недостатки только ради того, чтобы он казался «реалистичнее».
Потому что для меня он и был именно таким.
Человеком, который слушал. Который признавал моё право на чувства. Который мог просто обнять и дать понять, что тебя не считают проблемой, которую нужно чинить.
Наверное, в каком-то смысле он тоже стал для меня папой.
Поэтому в повести он именно такой, каким я его запомнил.
Про переезд и прощание
Многие спрашивали, почему в «Тёмке» почти ничего нет про сам переезд и прощание с братиками.
Наверное, потому что это до сих пор слишком больно.
Даже сейчас.
Если посмотреть на даты событий — всё это было буквально вчера. Не календарно, а эмоционально.
И мне всё ещё тяжело думать о моменте, когда пришлось прощаться с ребятами, с которыми я прожил столько лет.
Я очень люблю своих братьев.
И, наверное, впервые в жизни по-настоящему понял, насколько больно бывает терять людей, даже когда знаешь, что это не навсегда.
Мы обязательно увидимся снова. Я в это верю.
Но некоторые вещи пока ещё слишком живые, чтобы превращать их в литературу.
Я вообще не считаю правильным писать из раскрытой раны.
Не потому что «нельзя». Просто иногда человеку сначала нужно пережить боль, а уже потом пытаться подобрать к ней слова.
Изменятся ли мои темы
После усыновления мне много писали примерно одно и то же:
«Теперь ты ведь, наверное, перестанешь писать о детских домах?»
Нет.
Вернее, не так.
Я буду писать честно. А честность всегда меняет тексты вместе с человеком.
Конечно, мой новый опыт однажды тоже появится в работах. Наверное, иначе и быть не может. Реальность всё равно просачивается в литературу — хочешь ты этого или нет.
Но мой внутренний императив никуда не исчез.
Я всё ещё хочу писать о людях, которым трудно говорить за себя. О детях, которые привыкли молчать. О страхе, стыде, привязанности, попытках научиться доверять.
Потому что я слишком хорошо знаю, каково это — когда тебя не слышат.
Просто теперь в моей жизни появилось ещё кое-что очень важное.
Опыт того, что человек всё-таки может обрести дом.
Что я читаю
Меня ещё очень много спрашивали про книги и авторов, которые на меня повлияли.
И если честно — мне всегда тяжело отвечать на такие вопросы. Потому что литература для меня никогда не была чем-то вроде «списка любимого».
Это скорее люди, у которых ты учишься видеть.
Но если говорить о самых важных для меня авторах, то их, наверное, четверо.
Антон Павлович Чехов.
Он научил меня подтексту, детали и недосказанности. Тому, как иногда одна маленькая фраза может сказать о человеке больше, чем целая страница объяснений.
Иван Алексеевич Бунин.
Наверное, именно после него я стал внимательнее относиться к ощущениям, запахам, дыханию пространства. Его проза для меня почти физически ощутима.
Фёдор Михайлович Достоевский.
Человек, который не боялся заглядывать в самые тёмные места человеческой души. И показывать, насколько сложными могут быть добро, сострадание и любовь.
Иван Сергеевич Тургенев.
Наверное, никто не научил меня так смотреть на русский пейзаж. После его текстов всегда остаётся какое-то тихое чувство тоски и красоты одновременно.
Хотя, если честно, список на этом бы точно не закончился.
Общаюсь ли я с мамой
Я долго не хотел отвечать на этот вопрос.
Но он повторялся слишком часто.
Нет. Я не общаюсь с этой женщиной.
И если честно — не хочу.
Суд Российской Федерации запретил ей контактировать со мной. И, наверное, это одно из немногих решений в моей жизни, с которым у меня никогда не было внутренних споров.
Человек, который оставляет беззащитного ребёнка рядом с насилием, страхом и постоянной болью, теряет право называться родителем.
Я не испытываю к ней ненависти.
Скорее — полное отсутствие чего-либо.
И думаю, это намного честнее, чем пытаться изображать «обязательное прощение», которого во мне нет.
Вместо заключения
Наверное, это всё, что я пока готов сказать.
Жизнь за последние месяцы изменилась слишком сильно. Где-то — болезненно. Где-то — счастливо. А чаще всего — сразу и то и другое одновременно.
Я всё ещё учусь жить по-новому.
Учусь быть сыном.
Учусь доверять.
Учусь писать дальше и не бояться снова говорить честно.
И знаете… наверное, впервые за очень долгое время мне действительно хочется думать о будущем.
Спасибо всем, кто читал мои тексты, писал мне, переживал и ждал.
Правда.
Для человека, который когда-то был уверен, что останется один, это значит очень много.
