Я запомнил этот день.
Мы закончили «Этику» с тётей Эммой. Она радовалась — я нет.
В подарок дала красивое издание.
Вечером, после долгой прогулки по жаркому Архангельску с Денисом, я сидел за столом.
Меня мучил один вопрос:
почему я не могу простить маму?
Я стал писать.
Как будто готовился к суду.
Сначала — главное:
«Прощение без исправления — это одобрение несправедливости».
Дальше — по порядку.
Аристотель писал: добродетель — это выбор.
И ответственность — на том, кто выбирает.
Я записал:
«Мама знала о насилии».
«Могла защитить — но не сделала».
Значит — выбор был.
А значит — ответственность.
Я остановился.
Лёг грудью на стол.
Пытался вспомнить:
она хоть раз признавалась?
Не «прости», не «я боялась» —
а именно виновата?
Я искал.
Потому что решил:
если найду оправдание — вернусь к ней.
Прошло минут десять.
Я сел и дописал:
«Я не могу её простить.
Справедливость не восстановлена».
И вдруг понял:
даже если бы она извинилась — как это вернуть?
Пять лет.
Побои.
Больницы.
Это не уравнять.
А значит — и прощение невозможно.
Так, в тринадцать лет, с помощью старика из Древней Греции
я отпустил вину с себя.
Эту тетрадь я взял с собой на встречу с дядей Ваней.
Он даже удивился, что я прочитал «Этику».
А ближе к середине месяца мы с Денисом поссорились. Сильно.
Он устраивал бардак на моей кровати.
Я — бегал жаловаться.
Слишком часто.
Воспитатель уже начинал раздражаться, когда видел меня в десятый раз за день.
В итоге он не выдержал — и повёз нас в спортивный комплекс.
— Будете плавать, — сказал он. — Пока не надоест.
Мы плавали наперегонки.
Я никогда так не уставал.
А дядя Миша, кажется, впервые за всё это время просто сидел и отдыхал.
Когда мы еле выбрались из бассейна, он сказал:
— Ничья. Или продолжаете — или миритесь сейчас.
Я даже не успел подумать.
Денис накинулся на меня и вцепился так, что мы больше походили на какую-то медузу.
— Вот, — дядя Миша смеялся, — ещё раз поссоритесь — сразу сюда поедем.
— Да мы не ругались! — Денис зажал мне рот и сказал это слишком уверенно.
Я вывернулся — и утащил нас обоих обратно в воду.
Тогда мы и начали звать его Волком.
Это Денис придумал.
А потом вся группа переименовала его контакт — «Волк».
Я добавил: «Сибирский».
Просто так.
Впрочем, есть ещё кое-что.
Это случилось внезапно. Я собирался тихо улизнуть утром — пойти в лес.
Но наткнулся на Волка.
Он попросил прогуляться с женщиной и её сыном.
Такие прогулки — либо знакомство перед переездом, либо волонтёры.
Но у меня уже был волонтёр.
Сердце билось слишком быстро.
Каждый детдомовец знает это чувство:
сначала тебя фотографируют, ставят «как надо»,
а потом на тебя смотрят по-особенному.
Она была высокая. В светлом сарафане с мелкими цветами.
Длинные кудрявые волосы — золотистые.
Глаза — как у меня. Изумрудные.
Слишком много совпадений.
Я ловил себя на раздражении:
если бы я был рыжим — нас бы приняли за мать и сына без всяких вопросов.
Её сын — Лев — был шумным и ревнивым.
Тянул её за руку.
Стоило ей отвлечься — он орал.
Меня он раздражал.
Но я держался.
Она купила нам мороженое.
Он быстро съел своё — и выхватил моё.
Мне стало противно.
— Простите, мне пора, — сказал я и пошёл назад.
— Стой, — она резко схватила меня за руку. — Я за тебя отвечаю. Никуда не пойдёшь.
Мы стояли у частного дома. Жёлтый забор.
Я дёрнул руку.
И в тот же момент всё накрыло.
То место, за которое она держала…
так держал отец.
Первый класс.
Мне семь.
Лужа. Испачканные брюки.
Чужие — он их занял.
Он злится.
Рюкзак сполз. Лямка тянет руку.
Я говорю, что больно.
Он пьян.
Дальше — асфальт.
Удар челюстью.
Темнота.
Я смотрел на это, как кино.
Сидел где-то отдельно.
Кричал:
«Беги».
«Ты не виноват».
Но никто не слышал.
Дядя Ваня говорил: смотри честно.
Пойми, что происходит.
И я смотрел.
Это был не отец.
Это был зверь.
Мне всегда хотелось забыть тот день.
Я пришёл в себя уже в сумерках — у того же жёлтого забора.
Не помнил ни дороги, ни того, как мы сюда дошли.
Только теперь я сидел сбоку — с улицы меня не было видно.
Голова гудела. Рука, на которую я, видимо, упал, саднила.
Но эта незаметность почему-то успокоила.
Я пытался понять одно:
я спал?
или просто исчез на несколько часов?
Такого со мной ещё не было.
Я поднялся. Мир качнулся.
Опираясь на забор, сделал несколько шагов и вышел к улице.
Сел.
Машины проезжали мимо —
и казалось, будто едут у меня в голове.
Я достал телефон.
Разряжен.
Я усмехнулся.
Мой старый фокус — смеяться, когда тяжело.
Будто сказать:
«Давай ещё. Я выдержу».
Позже выяснилось: она испугалась.
Оттащила меня в сторону, уложила на бок — и ушла.
Мне не поверили.
Ни дядя Ваня. Ни воспитатель. Ни ребята.
Все решили, что я просто убежал.
Я не понимал:
почему со мной всё время происходит что-то нелепое?
Через неделю она приехала снова.
И сама всё рассказала.
И тогда — поверили.
Я был благодарен ей за это.
Хотя бы за правду.
Стало ясно: дело не в том, что я «не хочу усыновления».
А с Денисом я перестал общаться.
Даже бардак на моей кровати больше не злил.
Вообще ничего не злило.
Я прятался за этикой:
если я невиновен — значит, прав.
Месяц прошёл мимо.
Меня куда-то водили, что-то говорили —
я не слушал.
Наушники.
Капюшон.
Тишина.
Больше мне ничего не было нужно.