Моя палата — всегда одна и та же.
В этом здании я знаю каждый коридор, каждый поворот.

Но сейчас — одиночка.
Стекло в стене.
И ремни на руках.

Все взрослые, которым я доверял, делали для меня что-то хорошее.

Тётя Эмма — помогала с книгами.
Тётя Валя — следила, чтобы я ел.
Охранник, имени которого я так и не узнал, — прогонял маму.

И всё равно…

что-то внутри не пускало их дальше.

Как парадная комната в замке:
туда можно.
Дальше — нет.

Я никого не впускал.

Зачем?

Лёжа здесь, я придумал название:

«Замок, в котором не бывало бала».

Иногда, когда вокруг только тишина, я разбирал себя по частям.
Пытался понять, как меня «починить».

Наверное, поэтому я и тянулся к людям.
Просил помощи.
Ждал, что кто-то останется.

Хотя это было самым трудным.

Я привык — сам.
Всегда сам.

А дядя Ваня говорил:

«Тебе нужен кто-то рядом».
«Ребёнку нужен надёжный взрослый».

И что получалось?

Доверяешь — её увольняют.
Сближаешься — его увозят.

Он говорил: «просто не повезло».

Я верил.

И всё же…

Когда?

Когда мне повезёт?

В носу трубка — через неё меня кормят.

Я выберусь.
Наверное.

Но сейчас хочется одного:
чтобы рядом был кто-то настоящий.

Я давно заметил кресло.

Бежевое, кожаное.
С ножками-«лодочками», чтобы качаться.

Его принесли из третьего отделения —
там лежат самые тяжёлые.

Стоит посмотреть на него — и возникает мысль:

вдруг кто-то сядет рядом?

Дадут плеер.

Наушники.

Может, даже телефон.

Но проще — смотреть в окно.

В ночь.

Жёлтые фонари разлили свет по листьям — будто мёд.
А выше, рядом со звёздами,
сидит Селена.

Та самая, про которую я рассказывал тёте Эмме.

Так я и ушёл за Морфеем.

Проснулся от глухих стуков.
Топот. Скрежет металла.

Звуки шли из коридора.

Что-то в них было знакомое.

Я ёрзал, пытался поймать —
понять, что именно.

И как всегда:
когда уже решил, что показалось —
услышал голос.

Это был дядя Миша.

Он с кем-то спорил. Громко. Жёстко.

Мне хотелось подняться, крикнуть —
но трубка мешала.
Каждое движение отдавалось болью.

Оставалось ждать.

Верить, что он добьётся своего.
Зайдёт.
Сядет рядом.

Время растянулось.

Может, прошло немного.
А казалось — вечность.

И вот дверь открылась.

Он вошёл — в маске, в смешной синей шапочке.
Пальто цвета кофе с молоком.
Бордовый галстук.
Белая рубашка — как снег.

Я встретил его не словами — слезами.

И зря.

С трубкой в носу даже вдох даётся с трудом,
не то, что плакать.

— Один вопрос, ладно? — он встал у изголовья. — Если сниму ремни, глупостей не сделаешь?

— Нельзя же… — я поёрзал, пытаясь поймать его взгляд. — Ругаться будут.

Он будто не услышал.

Наклонился — и расстегнул ремни.

Я сразу потянулся к пульту.
Нажал кнопку — спинка поднялась.

Эти кровати мне нравились.

— Знаешь… — он поставил сумку на тумбочку, выдохнул. — Я перед тобой виноват. Можно я посижу с тобой?

— Ага, — я кивнул. Потом заметил шоколадку. — А это можно?

— Пока нет, — он покачал головой. — Врач зайдёт — спросим, хорошо?

Я кивнул.

И расслабился.

С ним было спокойно.

Он всегда выглядел собранным. Аккуратным.
От него хорошо пахло.

С волонтёрами нас учили держать дистанцию.
Не придумывать лишнего.

Они не родители.

Просто люди, которые помогают.

Я это понимал.

Но если бы не знал этих правил…
я бы хотел, чтобы он был моим папой.

— А в чём ты виноват? — спросил я.

Он ответил сразу.

Не как взрослые.

Он заплакал.

Сказал, что у него дома жена.
И ей не нравится, что он каждый месяц летает ко мне — через полстраны.

Он возвращался простуженным.
Уставшим.

И однажды почти сдался.

Почти перестал приезжать.

— Я почти предал тебя, — сказал он тихо.

Я слушал.

И вдруг понял:

даже взрослые могут говорить честно.

Он не приезжал, потому что выбирал её.
Писал, что не сможет.

— Тогда… — я не хотел додумывать. — Почему сейчас прилетел? Она же обидится.

— Нет, — он покачал головой. — Я понял одну вещь.

Я замер.

— Какую?

— Тот, кто рядом с тобой по-настоящему… не будет идти против того, что для тебя важно.

Он сказал это тихо.

С облегчением.
И с горечью.

Я не до конца понял.

Солнце било в окно.
В его глазах — карих — вспыхивали золотые искры.

Я смотрел и запоминал.

Будто боялся забыть.

— Здравствуйте, — дядя Ваня вошёл, как в свой кабинет: тот же халат, уверенная походка, бархатный голос.

Подошёл ко мне.
Проверил ремни — сначала ближние, потом дальние.

Улыбнулся.

Повернулся к дяде Мише:

— Вы бы хоть протокол не нарушали. Есть правила: либо соблюдаете — либо никаких свиданий. Мы друг друга поняли?

— Да, Вань… — дядя Миша замялся. — Прости. Не удержался.

Дядя Ваня уже гладил меня по голове.

Подмигнул.

— Ремни тут, конечно, лишнее, — сказал он, — но трубки не трогаем, да?

Я кивнул.

Ему этого хватило.

Он развернулся к двери:

— Вечером ещё зайду.

И вышел.

Это запомнилось не из-за больницы.
И даже не потому, что он был рядом.

А потому — как он был рядом.

Я знал: дядя Миша не простой взрослый.
Он знает про меня слишком много.

Но одно дело — читать отчёты дяди Вани.
И совсем другое — знать, что мне по-настоящему интересно.

Он начал читать про Перикла.

И я растерялся.

Настолько, что попросил:

— Давай сначала.

Он кивнул — и начал заново.

День потёк быстрее.
Легче.

Я даже не заметил, как наступил вечер.

— Так, — дядя Ваня заглянул в палату, — вы здесь на ночь?

— Если можно, — дядя Миша почему-то смотрел на меня.

И дядя Ваня тоже.

Но ему не нужны были слова.

Он всё видел.

— Можно, — сказал он и подошёл ближе.

Проверил аппараты.

— Завтра сам начнёшь есть, — строго. — И без фокусов. Понял?

— Понял, — я улыбнулся. — А шоколадку можно? — кивнул на пакет.

— Ну… — он достал плитку, разломил. — Пока так.

Маленький кусочек.

Я положил его на язык.

Закрыл глаза.

Когда он дочитал главу, меня потянуло в сон.

— Спать хочу, — я посмотрел на дядю Мишу. — Привяжешь?

— Не понял… — он нахмурился. — Зачем?

Я объяснил: ночью ворочаюсь, уже бывало — плохо заканчивалось.

Он подошёл.
Молча застегнул ремень.

И вдруг замер надо мной.

Смотрел.

Как будто хотел что-то сказать —
и не решился.

— Спокойной ночи, — сказал я и закрыл глаза.

Дни потекли один за другим.

На следующий я уже ел сам.
Немного — но врачу, который сменял дядю Ваню, этого хватило.

Дядю Мишу ругали.
Говорили: всё понимаем, но нужно есть и спать.

Самое забавное случилось на третий день.

Вернулся дядя Ваня.

Он вошёл тихо.
Дядя Миша спал в кресле — с книгой на коленях.

— Выходил? — шёпотом спросил он.

Я покачал головой.

Тогда он наклонился —
и рявкнул ему прямо в ухо.

Дядя Миша подскочил.

— В гостиницу, — спокойно сказал дядя Ваня. — Привести себя в порядок. Иначе сюда больше не пущу.

После этого Миша стал уходить — поесть, отдохнуть.

А я уже был без трубки.
Ел сам.

И вскоре дядя Ваня привёл братиков.

Я не понял, в какой момент перестал говорить с Денисом.

С тем самым зарёванным мальчишкой.

Который теперь казался самым важным.

Он молча забрался ко мне на кровать
и пролежал рядом до вечера.

Пока его и Ваську не увели.

На одиннадцатый день дядя Миша сказал, что отпуск заканчивается.
Ему нужно возвращаться в Москву.

— Но я даю тебе слово, — он взял меня за руку, — в начале сентября буду с тобой.

Хорошо?

— Я буду ждать, — ответил я.

Он собрал вещи: книги, блокноты, пальто.
Закрыл сумку.

Уже у двери остановился.

— Кстати, — прищурился, — в твоей комнате тебя ждёт подарок. Надеюсь, понравится. Напишешь?

— Хи-хи… хорошо.

Он снова посмотрел на меня.

Долго.

— Тём, — тихо сказал он, — когда-нибудь мы с тобой запустим огромный фейерверк. Веришь?

Я кивнул.

Я не до конца понимал, о чём он.
Но это звучало… правильно.

Он ушёл.

А у меня осталось десять дней,
в которых он был рядом.