Папино право
Я отходил от деревянного окна в конце гостиной в сторону кухни.
Там было два проёма, а между ними стоял камин.
Слева — ещё одно окно, выходящее на улицу и школу через дорогу.
Я шёл к камину — волшебному, с резными фигурами по краям.
Сверху разворачивалась резная сцена прайда львов.
Особенно нравилось рассматривать маленьких львят — их впалые глазки и выпуклые лапки.
— Тёма, я поеду в магазин, — папа, выходя с кухни, застал меня за этим. — Курьера встреть, хорошо?
Он торопливо поцеловал меня в лоб, а я дёрнулся, словно неожиданно укололся.
Так непривычно было это простое папино право.
Хотя прошёл уже месяц, как он меня усыновил.
Папа понимающе улыбнулся и прошёл дальше, к двери тамбура.
Запах корицы с кухни и нежный бежевый свет из окон, рассеянный в бархате сливочных стен, успокаивали.
Я услышал щелчок замка — папа уже вышел.
Я выдохнул, повернулся к дивану посередине комнаты и быстро залез на него.
В глазах снова стало мокро, а в голове — чуть тяжело.
Я свернулся калачиком, вжавшись спиной в высокую спинку дивана, будто она могла стать щитом.
Прямо как тогда, когда он спрашивал разрешения усыновить меня.
Я открыл глаза и смотрел на дубовые ножки стола и ковёр под ними.
Когда-то тут была собака. Я её сильно испугался — и теперь даже стыдно вспоминать: столько было людей.
И всё же… почему меня терзает тоска?
Ведь тогда я был мальчиком, которого просто взяли на праздник.
А воспоминания всё равно давили на плечи.
Я оттолкнулся от края и лёг, выпрямившись, на спину.
Смотрел на лампочки кружочками — словно маленькие звёздочки.
Слушал тиканье часов на камине и приглушённый шум машин с улицы.
Полоска тени заметно сдвинулась ближе к центру потолка.
Мне захотелось чего-то страшного, но правильного.
Я уставился на тёмную щель под диваном — и вдруг сцены первой семьи полезли сами.
«Почему я всё это помню».
«Ненавижу его».
Я сжал кулаки и подтянул колени к подбородку, словно пытаясь уменьшиться, стать пятилетним.
Чтобы не знать всего, что оставило мне только боль.
Я тёр выпуклую бороздку шрама на животе и думал:
когда вырасту, мой ребёнок будет самым счастливым.
Резкий, противный сигнал машины за окном тянулся секунды три —
и бил меня, словно хлыстом.
Громко.
Беспощадно.
— И кто это у меня такой грустный? — бабушка Галя появилась так неожиданно, что я свалился с дивана, не успев выставить рук. — Господи, Тёма!
Она подбежала и помогла мне подняться.
Её тёплые ладони поправляли чёлку, сдвигая её в сторону.
— Ты плакал? — она смотрела с сожалением.
— Не, — соврал я. — Это я от испуга просто.
Улыбка вышла искренней.
Я обожаю бабушку —
за женственность, грацию движений и эти невероятные карие глаза.
Словно магический янтарь, в котором застыла сама доброта.
Я немедленно бросился к ней и обнял так сильно, как мог.
И это сразу смыло все плохие мысли.
«Вот».
«А то всё ноешь, что маленький».
«Зато бабушка может удержать».
Улыбка разрасталась, прямо как тепло внутри.
Хотелось не отпускать.
Я прижался щекой к её белому кружевному воротнику и задержал дыхание,
чтобы это ощущение шершавого тепла длилось дольше.
Зимние каникулы ещё не кончились, а все книги я уже прочёл, уроки сделал.
Заняться было абсолютно нечем.
Если бы не карантин в детском доме, я бы снова играл там с Никитой и остальными братиками.
— Хочешь, — бабушка явно устала и мягко отлепляла меня, словно пластилин, — приготовим беляшей?
Её беляши — с дырочкой сверху и соком — такая вкуснятина,
что все мои желания вдруг стали одним.
Я закивал, как игрушка у папы в машине,
и, обгоняя бабулю, побежал на кухню.
Этот рассказ был написан как попытка поработать с мизансценой — по мотивам рецензии Андрея Винтера на повесть «Ветер в глазах».
Ссылка на рецензию
