Я запомнил этот день.

Мы закончили «Этику» с тётей Эммой. Она радовалась — я нет.
В подарок дала красивое издание.

Вечером, после долгой прогулки по жаркому Архангельску с Денисом, я сидел за столом.

Меня мучил один вопрос:

почему я не могу простить маму?

Я стал писать.

Как будто готовился к суду.

Сначала — главное:

«Прощение без исправления — это одобрение несправедливости».

Дальше — по порядку.

Аристотель писал: добродетель — это выбор.
И ответственность — на том, кто выбирает.

Я записал:

«Мама знала о насилии».
«Могла защитить — но не сделала».

Значит — выбор был.

А значит — ответственность.

Я остановился.

Лёг грудью на стол.

Пытался вспомнить:
она хоть раз признавалась?
Не «прости», не «я боялась» —
а именно виновата?

Я искал.

Потому что решил:
если найду оправдание — вернусь к ней.

Прошло минут десять.

Я сел и дописал:

«Я не могу её простить.
Справедливость не восстановлена».

И вдруг понял:

даже если бы она извинилась — как это вернуть?

Пять лет.
Побои.
Больницы.

Это не уравнять.

А значит — и прощение невозможно.

Так, в тринадцать лет, с помощью старика из Древней Греции
я отпустил вину с себя.

Эту тетрадь я взял с собой на встречу с дядей Ваней.
Он даже удивился, что я прочитал «Этику».

А ближе к середине месяца мы с Денисом поссорились. Сильно.
Он устраивал бардак на моей кровати.
Я — бегал жаловаться.

Слишком часто.

Воспитатель уже начинал раздражаться, когда видел меня в десятый раз за день.

В итоге он не выдержал — и повёз нас в спортивный комплекс.

— Будете плавать, — сказал он. — Пока не надоест.

Мы плавали наперегонки.

Я никогда так не уставал.

А дядя Миша, кажется, впервые за всё это время просто сидел и отдыхал.

Когда мы еле выбрались из бассейна, он сказал:

— Ничья. Или продолжаете — или миритесь сейчас.

Я даже не успел подумать.

Денис накинулся на меня и вцепился так, что мы больше походили на какую-то медузу.

— Вот, — дядя Миша смеялся, — ещё раз поссоритесь — сразу сюда поедем.
— Да мы не ругались! — Денис зажал мне рот и сказал это слишком уверенно.

Я вывернулся — и утащил нас обоих обратно в воду.

Тогда мы и начали звать его Волком.

Это Денис придумал.
А потом вся группа переименовала его контакт — «Волк».

Я добавил: «Сибирский».

Просто так.

Впрочем, есть ещё кое-что.

Это случилось внезапно. Я собирался тихо улизнуть утром — пойти в лес.
Но наткнулся на Волка.

Он попросил прогуляться с женщиной и её сыном.

Такие прогулки — либо знакомство перед переездом, либо волонтёры.
Но у меня уже был волонтёр.

Сердце билось слишком быстро.

Каждый детдомовец знает это чувство:
сначала тебя фотографируют, ставят «как надо»,
а потом на тебя смотрят по-особенному.

Она была высокая. В светлом сарафане с мелкими цветами.
Длинные кудрявые волосы — золотистые.
Глаза — как у меня. Изумрудные.

Слишком много совпадений.

Я ловил себя на раздражении:
если бы я был рыжим — нас бы приняли за мать и сына без всяких вопросов.

Её сын — Лев — был шумным и ревнивым.
Тянул её за руку.
Стоило ей отвлечься — он орал.

Меня он раздражал.

Но я держался.

Она купила нам мороженое.
Он быстро съел своё — и выхватил моё.

Мне стало противно.

— Простите, мне пора, — сказал я и пошёл назад.

— Стой, — она резко схватила меня за руку. — Я за тебя отвечаю. Никуда не пойдёшь.

Мы стояли у частного дома. Жёлтый забор.

Я дёрнул руку.

И в тот же момент всё накрыло.

То место, за которое она держала…
так держал отец.

Первый класс.
Мне семь.

Лужа. Испачканные брюки.
Чужие — он их занял.

Он злится.

Рюкзак сполз. Лямка тянет руку.
Я говорю, что больно.

Он пьян.

Дальше — асфальт.
Удар челюстью.

Темнота.

Я смотрел на это, как кино.
Сидел где-то отдельно.

Кричал:
«Беги».
«Ты не виноват».

Но никто не слышал.

Дядя Ваня говорил: смотри честно.
Пойми, что происходит.

И я смотрел.

Это был не отец.

Это был зверь.

Мне всегда хотелось забыть тот день.

Я пришёл в себя уже в сумерках — у того же жёлтого забора.
Не помнил ни дороги, ни того, как мы сюда дошли.

Только теперь я сидел сбоку — с улицы меня не было видно.

Голова гудела. Рука, на которую я, видимо, упал, саднила.

Но эта незаметность почему-то успокоила.

Я пытался понять одно:
я спал?
или просто исчез на несколько часов?

Такого со мной ещё не было.

Я поднялся. Мир качнулся.
Опираясь на забор, сделал несколько шагов и вышел к улице.

Сел.

Машины проезжали мимо —
и казалось, будто едут у меня в голове.

Я достал телефон.

Разряжен.

Я усмехнулся.

Мой старый фокус — смеяться, когда тяжело.

Будто сказать:
«Давай ещё. Я выдержу».

Позже выяснилось: она испугалась.
Оттащила меня в сторону, уложила на бок — и ушла.

Мне не поверили.

Ни дядя Ваня. Ни воспитатель. Ни ребята.
Все решили, что я просто убежал.

Я не понимал:
почему со мной всё время происходит что-то нелепое?

Через неделю она приехала снова.
И сама всё рассказала.

И тогда — поверили.

Я был благодарен ей за это.
Хотя бы за правду.

Стало ясно: дело не в том, что я «не хочу усыновления».

А с Денисом я перестал общаться.

Даже бардак на моей кровати больше не злил.
Вообще ничего не злило.

Я прятался за этикой:
если я невиновен — значит, прав.

Месяц прошёл мимо.

Меня куда-то водили, что-то говорили —
я не слушал.

Наушники.
Капюшон.
Тишина.

Больше мне ничего не было нужно.