Моя палата — всегда одна и та же.
В этом здании я знаю каждый коридор, каждый поворот.
Но сейчас — одиночка.
Стекло в стене.
И ремни на руках.
Все взрослые, которым я доверял, делали для меня что-то хорошее.
Тётя Эмма — помогала с книгами.
Тётя Валя — следила, чтобы я ел.
Охранник, имени которого я так и не узнал, — прогонял маму.
И всё равно…
что-то внутри не пускало их дальше.
Как парадная комната в замке:
туда можно.
Дальше — нет.
Я никого не впускал.
Зачем?
Лёжа здесь, я придумал название:
«Замок, в котором не бывало бала».
Иногда, когда вокруг только тишина, я разбирал себя по частям.
Пытался понять, как меня «починить».
Наверное, поэтому я и тянулся к людям.
Просил помощи.
Ждал, что кто-то останется.
Хотя это было самым трудным.
Я привык — сам.
Всегда сам.
А дядя Ваня говорил:
«Тебе нужен кто-то рядом».
«Ребёнку нужен надёжный взрослый».
И что получалось?
Доверяешь — её увольняют.
Сближаешься — его увозят.
Он говорил: «просто не повезло».
Я верил.
И всё же…
Когда?
Когда мне повезёт?
В носу трубка — через неё меня кормят.
Я выберусь.
Наверное.
Но сейчас хочется одного:
чтобы рядом был кто-то настоящий.
Я давно заметил кресло.
Бежевое, кожаное.
С ножками-«лодочками», чтобы качаться.
Его принесли из третьего отделения —
там лежат самые тяжёлые.
Стоит посмотреть на него — и возникает мысль:
вдруг кто-то сядет рядом?
Дадут плеер.
Наушники.
Может, даже телефон.
Но проще — смотреть в окно.
В ночь.
Жёлтые фонари разлили свет по листьям — будто мёд.
А выше, рядом со звёздами,
сидит Селена.
Та самая, про которую я рассказывал тёте Эмме.
Так я и ушёл за Морфеем.
Проснулся от глухих стуков.
Топот. Скрежет металла.
Звуки шли из коридора.
Что-то в них было знакомое.
Я ёрзал, пытался поймать —
понять, что именно.
И как всегда:
когда уже решил, что показалось —
услышал голос.
Это был дядя Миша.
Он с кем-то спорил. Громко. Жёстко.
Мне хотелось подняться, крикнуть —
но трубка мешала.
Каждое движение отдавалось болью.
Оставалось ждать.
Верить, что он добьётся своего.
Зайдёт.
Сядет рядом.
Время растянулось.
Может, прошло немного.
А казалось — вечность.
И вот дверь открылась.
Он вошёл — в маске, в смешной синей шапочке.
Пальто цвета кофе с молоком.
Бордовый галстук.
Белая рубашка — как снег.
Я встретил его не словами — слезами.
И зря.
С трубкой в носу даже вдох даётся с трудом,
не то, что плакать.
— Один вопрос, ладно? — он встал у изголовья. — Если сниму ремни, глупостей не сделаешь?
— Нельзя же… — я поёрзал, пытаясь поймать его взгляд. — Ругаться будут.
Он будто не услышал.
Наклонился — и расстегнул ремни.
Я сразу потянулся к пульту.
Нажал кнопку — спинка поднялась.
Эти кровати мне нравились.
— Знаешь… — он поставил сумку на тумбочку, выдохнул. — Я перед тобой виноват. Можно я посижу с тобой?
— Ага, — я кивнул. Потом заметил шоколадку. — А это можно?
— Пока нет, — он покачал головой. — Врач зайдёт — спросим, хорошо?
Я кивнул.
И расслабился.
С ним было спокойно.
Он всегда выглядел собранным. Аккуратным.
От него хорошо пахло.
С волонтёрами нас учили держать дистанцию.
Не придумывать лишнего.
Они не родители.
Просто люди, которые помогают.
Я это понимал.
Но если бы не знал этих правил…
я бы хотел, чтобы он был моим папой.
— А в чём ты виноват? — спросил я.
Он ответил сразу.
Не как взрослые.
Он заплакал.
Сказал, что у него дома жена.
И ей не нравится, что он каждый месяц летает ко мне — через полстраны.
Он возвращался простуженным.
Уставшим.
И однажды почти сдался.
Почти перестал приезжать.
— Я почти предал тебя, — сказал он тихо.
Я слушал.
И вдруг понял:
даже взрослые могут говорить честно.
Он не приезжал, потому что выбирал её.
Писал, что не сможет.
— Тогда… — я не хотел додумывать. — Почему сейчас прилетел? Она же обидится.
— Нет, — он покачал головой. — Я понял одну вещь.
Я замер.
— Какую?
— Тот, кто рядом с тобой по-настоящему… не будет идти против того, что для тебя важно.
Он сказал это тихо.
С облегчением.
И с горечью.
Я не до конца понял.
Солнце било в окно.
В его глазах — карих — вспыхивали золотые искры.
Я смотрел и запоминал.
Будто боялся забыть.
— Здравствуйте, — дядя Ваня вошёл, как в свой кабинет: тот же халат, уверенная походка, бархатный голос.
Подошёл ко мне.
Проверил ремни — сначала ближние, потом дальние.
Улыбнулся.
Повернулся к дяде Мише:
— Вы бы хоть протокол не нарушали. Есть правила: либо соблюдаете — либо никаких свиданий. Мы друг друга поняли?
— Да, Вань… — дядя Миша замялся. — Прости. Не удержался.
Дядя Ваня уже гладил меня по голове.
Подмигнул.
— Ремни тут, конечно, лишнее, — сказал он, — но трубки не трогаем, да?
Я кивнул.
Ему этого хватило.
Он развернулся к двери:
— Вечером ещё зайду.
И вышел.
Это запомнилось не из-за больницы.
И даже не потому, что он был рядом.
А потому — как он был рядом.
Я знал: дядя Миша не простой взрослый.
Он знает про меня слишком много.
Но одно дело — читать отчёты дяди Вани.
И совсем другое — знать, что мне по-настоящему интересно.
Он начал читать про Перикла.
И я растерялся.
Настолько, что попросил:
— Давай сначала.
Он кивнул — и начал заново.
День потёк быстрее.
Легче.
Я даже не заметил, как наступил вечер.
— Так, — дядя Ваня заглянул в палату, — вы здесь на ночь?
— Если можно, — дядя Миша почему-то смотрел на меня.
И дядя Ваня тоже.
Но ему не нужны были слова.
Он всё видел.
— Можно, — сказал он и подошёл ближе.
Проверил аппараты.
— Завтра сам начнёшь есть, — строго. — И без фокусов. Понял?
— Понял, — я улыбнулся. — А шоколадку можно? — кивнул на пакет.
— Ну… — он достал плитку, разломил. — Пока так.
Маленький кусочек.
Я положил его на язык.
Закрыл глаза.
Когда он дочитал главу, меня потянуло в сон.
— Спать хочу, — я посмотрел на дядю Мишу. — Привяжешь?
— Не понял… — он нахмурился. — Зачем?
Я объяснил: ночью ворочаюсь, уже бывало — плохо заканчивалось.
Он подошёл.
Молча застегнул ремень.
И вдруг замер надо мной.
Смотрел.
Как будто хотел что-то сказать —
и не решился.
— Спокойной ночи, — сказал я и закрыл глаза.
Дни потекли один за другим.
На следующий я уже ел сам.
Немного — но врачу, который сменял дядю Ваню, этого хватило.
Дядю Мишу ругали.
Говорили: всё понимаем, но нужно есть и спать.
Самое забавное случилось на третий день.
Вернулся дядя Ваня.
Он вошёл тихо.
Дядя Миша спал в кресле — с книгой на коленях.
— Выходил? — шёпотом спросил он.
Я покачал головой.
Тогда он наклонился —
и рявкнул ему прямо в ухо.
Дядя Миша подскочил.
— В гостиницу, — спокойно сказал дядя Ваня. — Привести себя в порядок. Иначе сюда больше не пущу.
После этого Миша стал уходить — поесть, отдохнуть.
А я уже был без трубки.
Ел сам.
И вскоре дядя Ваня привёл братиков.
Я не понял, в какой момент перестал говорить с Денисом.
С тем самым зарёванным мальчишкой.
Который теперь казался самым важным.
Он молча забрался ко мне на кровать
и пролежал рядом до вечера.
Пока его и Ваську не увели.
На одиннадцатый день дядя Миша сказал, что отпуск заканчивается.
Ему нужно возвращаться в Москву.
— Но я даю тебе слово, — он взял меня за руку, — в начале сентября буду с тобой.
Хорошо?
— Я буду ждать, — ответил я.
Он собрал вещи: книги, блокноты, пальто.
Закрыл сумку.
Уже у двери остановился.
— Кстати, — прищурился, — в твоей комнате тебя ждёт подарок. Надеюсь, понравится. Напишешь?
— Хи-хи… хорошо.
Он снова посмотрел на меня.
Долго.
— Тём, — тихо сказал он, — когда-нибудь мы с тобой запустим огромный фейерверк. Веришь?
Я кивнул.
Я не до конца понимал, о чём он.
Но это звучало… правильно.
Он ушёл.
А у меня осталось десять дней,
в которых он был рядом.