Солнечный свет мягко ложился на бежевые обои.
Кровать стояла посреди комнаты, изголовьем к окну. Слева — громоздкий шкаф из лакированного дуба, справа — белый комод с россыпью косметики и зеркалом над ним.
Из деревянного окна тянуло запахом мокрой земли и свежей травы.
Мальчик лежал с открытыми глазами. Под ними проступили тёмные круги. Он что-то беззвучно шептал или просто шевелил губами.
В прихожей скрипнула вешалка. Гриша услышал, как Елизавета говорит кому-то по телефону: «…да, сегодня моя смена. Нет, не могу, у меня пациенты с утра». Потом мягкие шаги, шорох на кухне, щелчок входной двери.
Глаза оставались открытыми и смотрели в одну точку на побелённом потолке.
Только спустя час мальчик сжался под одеялом в комок и закрыл глаза.
Тело едва заметно дрожало, а на ресницах блестела влага, вспыхивая в солнечном свете.
— Нельзя, я сказала! — раздался голос за дверью.
— Да мне даже врач говорил, чтобы я рядом был! — донёсся приглушённый стук.
Гриша потянулся и глубоко вдохнул. Потёр глаза кулаками и посмотрел в окно.
Смеркалось.
Мальчик поднялся и осмотрел себя: белая майка, трусы.
Он растерянно оглянулся, и взгляд вдруг стал пустым.
Кровать тихо скрипнула.
Гриша закрыл лицо ладонями и заплакал.
Елизавета сразу вошла в комнату, быстро подошла к мальчику и крепко прижала его к себе.
— Ты ж моё солнышко… — её голос звучал мягко, почти бархатно. — Я вам купила ваши любимые бургеры. Пойдём?
Она чуть отстранилась и, встретившись с ним взглядом, попыталась улыбнуться. Краешки губ едва заметно дрогнули.
Костя стоял в дверях с широко раскрытыми глазами и молча смотрел на них.
Елизавета помогла Грише подняться и повела его на кухню.
Мальчики сидели за столом друг напротив друга.
На столе стояла кружка с недопитым чаем. По боку тянулась трещина, тонкая, как волос. Гриша уставился на неё. На поверхности чая плавала белёсая плёнка.
Костя не поднимал головы, лишь иногда бросал взгляды на друга.
Елизавета распаковывала бургеры и раскладывала их по тарелкам.
Тишина становилась всё тяжелее, пока Костя наконец не выдержал.
— Ты как?.. — его взгляд быстро метнулся к Грише.
— Никак… — мальчик пожал плечами и натянуто улыбнулся.
— Мне… Я…
Гриша едва заметно кивнул ему и обхватил себя руками.
— Где папа? Деда?.. — он посмотрел на женщину.
Елизавета замерла на секунду. Капля кетчупа упала ей на палец.
Она быстро положила бургер на тарелку, машинально вытерла руку и повернулась к мальчику.
— Дедушка в больнице, — голос звучал ровно. — Подлечат — и вернётся. Я сегодня к нему заходила.
— Папа? — тихо спросил Гриша, приподняв плечи.
— Не знаю… — её голос дрогнул. — Он сейчас с мамой.
— Правильно, — кивнул мальчик. — Правильно… Я убил маму и папу…
Елизавета тяжело выдохнула и опустила плечи.
Потом повернулась к нему.
— Нет, — голос её стал резким. — То, что ты украл деньги, не убивает людей. Понял?
Мальчик замотал головой, подтянул ноги к груди и сжался.
Костя смотрел на него со слезами на глазах, переводя взгляд то на мать, то на друга.
Гриша так и не смог поесть.
Елизавета почти час просидела рядом, уговаривая его сделать «ещё один кусочек».
В какой-то момент она по привычке назвала его:
— Сынок…
И тут же осеклась.
Но Гриша уже заплакал.
На следующий день стало только хуже.
Дедушка так и не вернулся из больницы. Отец умер вместе с матерью — в машине.
Теперь Гриша знал подробности:
лопнула шина,
машину вынесло на встречную полосу,
грузовик.
Об этом рассказывал полицейский, пришедший вместе с сотрудницей опеки.
Он отвечал на вопросы Елизаветы, а Гриша всё слышал.
Мальчик тихо подошёл к двери и прижался ухом, стараясь не пропустить ни слова.
— Нам его можно оставить? — голос Елизаветы дрогнул и сорвался на полуслове.
— Вы ему не родственница, — сухо ответила женщина из опеки. — У дедушки инсульт. Мы не можем оставить ребёнка без официального опекуна.
— Господи… — послышался глухой удар ладонью по столу. — Хотя бы временно можно? Я врач, в конце концов!
— Детский врач? Психиатр?
На секунду повисла тишина.
Гриша медленно сполз по двери на пол.
— Мам… — голос Кости звучал почти умоляюще. — Пожалуйста…
— Не могу… — Елизавета тяжело выдохнула. — Прости.
— Ваша мама не может его оставить. Это закон.
— Дерьмо ваш закон! — выкрикнул Костя.
Он резко сорвался с места, вбежал в комнату к Грише и закричал:
— Беги! Беги! Они хотят тебя забрать!
Но Гриша поднялся, подошёл к кровати и взял толстовку с капюшоном.
Потом остановился и потянулся за плюшевым мишкой — тем самым, которого вчера дал ему Костя.
— Можно? — мальчик прижал игрушку к подбородку.
Костя рыдал и всё повторял:
— Беги… Ну чего ты?.. Беги, пожалуйста…
Гриша подошёл и обнял его.
Костя дёрнулся навстречу слишком резко, почти ударил друга плечом — и крепко сжал в объятиях.
— Дурак ты… Дурак… — тихо хныкал он.
В комнате вспыхнул свет.
На пороге стояли полицейский, Елизавета и женщина из опеки.
Она выглядела непривычно ярко:
красный блейзер поверх белой майки,
юбка ниже колен,
крупные вьющиеся волосы.
На груди покачивались очки на цепочке.
Гриша мягко, но настойчиво отстранил Костю.
Потом улыбнулся ему и подошёл к женщине.
— Я теперь детдомовец? — странно ухмыльнувшись, спросил он.
Женщина переглянулась с полицейским.
А мальчик вдруг звонко рассмеялся и крепко сжал игрушку.
Елизавета закрыла лицо ладонью и тихо дрожала в углу.
Женщина из опеки смотрела будто сквозь мальчика и молча указала на дверь.
Полицейский отвернулся к окну.
Так и не получив ответа, Гриша вышел в коридор.
Обулся.
Скрипнула массивная деревянная дверь, и прохладный вечерний ветер ударил в лицо.
Пахло скошенной травой и сырой землёй.
Где-то в верхушках сосен всё ещё пели птицы.
Пахло скошенной травой и сырой землёй. Где-то в верхушках сосен зашлась синица — сухой, надтреснутый посвист.
Гриша запрокинул голову так резко, что капюшон слетел на плечи.
У калитки стояла белая «Газель». За рулём сидел мужчина в потёртой кожаной куртке и кепке. Он отбивал пальцами какой-то ритм по рулю. Гриша подошёл ближе. Музыка резко стихла. Водитель выпрямился и убрал руку с магнитолы.
— Я приду к тебе завтра, — прокричал Костя за спиной. — Обещаю.
— Хорошо… — Гриша даже не обернулся.
Он сильнее прижал игрушку к подбородку и пошёл к машине.
Медленно. Будто каждый шаг давался с трудом.
У раздвижной двери мальчик остановился, посмотрел на небо, глубоко вдохнул и забрался внутрь.
В салоне стояли семь сидений, обтянутых потрескавшейся коричневой кожей.
Гриша сел у окна.
Отсюда ещё был виден дом:
крыша,
печная труба,
часть двора.
Мальчик нахмурился, всматриваясь вдаль.
— Поехали, — бросила женщина из опеки, садясь напротив. — Гер, давай.
— Так ты не сказала куда, — водитель запустил двигатель.
— В областной, — она мельком посмотрела на мальчика. — Там пока есть место.
Поездка длилась уже больше часа, а Гриша всё так же сидел, прижавшись лбом к стеклу.
Женщина напротив читала какую-то дешёвую книжку в мягкой обложке. Из неё то и дело выпадали страницы.
Закончив читать, она подняла взгляд на мальчика.
— Не горюй, — холодно сказала она. — Там ребят много. Тебе понравится.
— Хорошо… — голос Гриши сорвался почти на писк.
Он продолжал смотреть на мелькающие огни дорожных столбов.
Потом вдруг повернулся к женщине.
— Это далеко?.. — мальчик замялся. — Костик ведь не приедет?..
— Ну почему, — женщина усмехнулась. — С матерью, может, и приедет.
Она кашлянула и поёрзала на сиденье.
— Ещё пару часов — и приедем.
— Телефон… — Гриша похлопал себя по карманам. — Где он?
— А зачем он тебе? — женщина нахмурилась. — Кому ты звонить будешь?
Мальчик растерянно посмотрел на неё.
— И нечего на жалость давить, — она отвернулась, вскинув подбородок. — Видали мы таких.
Гриша не отводил взгляда. Смотрел на её переносицу не мигая.
Женщина повернулась, и их взгляды встретились.
— Да нет у меня твоего телефона! — она хлопнула ладонью по книге. — В самом деле, кому ты хочешь звонить?
— Косте… — безучастно ответил мальчик. — Дедушке…
Он снова прижался лбом к окну.
Женщина фыркнула и повернулась к водителю.
— Герман, ну включи ты радио. Сил нет от этой тоски.
Мужчина чуть наклонился вперёд — в салоне заиграла музыка.
Что-то иностранное:
скрипка,
надрывный голос,
словно кто-то пел сквозь слёзы.
— Да переключи ты! Что за ужас?
— Мань, да что тебе опять не так? — Герман стукнул пальцами по рулю. — Тут только это ловит.
Женщина недовольно фыркнула и уставилась на дорогу.
Машина ехала вдоль реки.
Вода поблёскивала отражениями фонарей и звёзд. На другом берегу лес угадывался только по тёмным верхушкам на фоне ночного неба.
— Не боитесь, что мы тоже разобьёмся? — мальчик кивнул в сторону водителя.
Герман поднял взгляд на зеркало заднего вида. Брови тяжело сошлись над переносицей.
— Малец, — голос вдруг стал жёстким и низким, — ты тут не каркай.
— Ну что за мысли такие?.. — Марина устало сложила ладони.
Гриша поднял палец и указал куда-то в тёмное небо за окном.
— Они там, да?..
Женщина убрала книгу с белой картонной папки.
Пролистала несколько листов и остановилась на одном.
Руки едва заметно дрожали.
Марина нахмурилась и прикусила губу.
Потом медленно сложила бумаги в ровную стопку — уголок к уголку.
Закрыла папку и посмотрела на мальчика.
Долго.
Потом тяжело выдохнула и похлопала ладонью по сиденью рядом с собой.
— Иди сюда.
Гриша замялся, но всё же пересел ближе.
Марина осторожно притянула его к себе и прижала его голову к груди.
Пальцы неловко коснулись волос мальчика.
— Прости меня, ладно?.. — прошептала она. — Я просто очень устала.
Гришины пальцы, сжимавшие край сиденья, разжались. Белые пятна на костяшках исчезли не сразу.
— Ты не виноват, что мне тяжело.
Она подняла взгляд к окну.
— Да… — голос стал тише. — Где-то там. В зените.
За окном постепенно появилась городская картина:
дома,
перекрёстки,
редкие прохожие.
Машина заметно сбавила скорость.
Гриша всё ещё смотрел в окно, когда понял, что двигатель уже заглох.
— Гриша, — женщина подошла ближе, — я тебя очень прошу: поверь мне, здесь правда хорошо. Это один из лучших детских домов. Город рядом — сможешь гулять, ходить в музеи, на выставки. Экскурсии будут, летом лагеря на море…
Она внимательно смотрела на мальчика, но тот даже не повернулся.
Тяжело выдохнув, Гриша поднял с колен игрушку и прижал к себе.
Потом встал.
— Хорошо… — тихо сказал он и посмотрел на выход.
Герман открыл дверь салона.
Снаружи тянулся высокий синий забор, за которым стояло новое глянцевое здание — серо-оранжевое, слишком яркое для позднего вечера.
Гриша спустился на асфальт. В лицо сразу ударил прохладный ветер.
Мальчик поднял голову к небу.
Звёзд не было видно, хотя облаков тоже.
Запах здесь оказался другим:
сладкая выпечка,
горячий асфальт,
свежая краска.
Гриша молча отошёл в сторону, пропуская женщину вперёд.
Пискнул домофон. Скрипнула калитка.
На крыльце их встретил воспитатель.
Гриша стоял с опущенной головой, крепко сжимая мишку.
Воспитатель взял папку у Марины и мягко приобнял мальчика за спину, осторожно направляя вперёд.
В здание они вошли вдвоём.
Марина не попрощалась. Герман тоже остался у машины, молча провожая мальчика взглядом.
На стенах тянулись яркие рисунки через трафарет. Под потолком из белых плит с чёрной крошкой что-то тихо гудело.
Воспитателю было около сорока:
гладко выбрит,
морщины у глаз,
мягкий бархатистый голос.
Он что-то спокойно говорил без остановки и легко вёл мальчика дальше по коридору.
Наконец они вошли в белую комнату.
Высокий побелённый потолок.
Крашеные стены.
Кровать.
Раковина.
Белое вафельное полотенце на крючке.
И зеркальные стёкла по периметру.
— Это комната адаптации, — воспитатель сел на кровать и кивнул на дверь. — «Мишка».
Только сейчас Гриша заметил на стене наклейку: мультяшный бурый медведь с воздушным шариком.
Мальчик молча перевёл взгляд на игрушку в своих руках и ещё сильнее сжал её.
— Садись, — тихо повторил воспитатель.
Гриша послушно выполнил просьбу, не поднимая головы.
Мишка почти исчезал в его руках — так сильно мальчик его сжимал.
— Не бойся, — мужчина осторожно провёл рукой по его спине. — Мне нужно ненадолго уйти. Попробуй пока поспать, хорошо?
— Хорошо… — тихо ответил Гриша и лёг лицом к стене.
Свет, и без того приглушённый, окончательно погас.
Вместе с ним исчезло и тихое гудение под потолком.
Гриша перевернулся на спину, положил мишку рядом и повернул его мордочкой к себе.
— Как думаешь… — голос сорвался до едва слышного шёпота, — им там хорошо?.. В этом… «зените»…
В темноте блеснули слёзы.
Гриша осторожно поправил игрушке лапу.
— Мама, наверное, всё ещё злится… Я её огорчил.
Он сглотнул и прижал мишку к груди.
— Костик сюда не доберётся… Его не отпустят.
Мальчик замолчал на несколько секунд.
— Значит, теперь ты со мной, да?..
Он обнял игрушку обеими руками и закрыл глаза.