Грохот стоял невыносимый:
детские крики,
смех,
нескончаемый топот.
Из узкого окна под потолком лился жёлтый утренний свет.
Гриша лежал под белым махровым пододеяльником, сжавшись в комок. Колени подтянуты к груди, мишка крепко прижат к животу.
Он открыл глаза — и тут же снова зажмурился. Сильно, до морщинок в уголках.
Через некоторое время в комнату вошёл воспитатель.
На нём были лёгкие серые штаны и оранжевое поло. Короткие волосы торчали в разные стороны, как иголки у ёжика.
— Гриша, — мужчина плюхнулся прямо на пол у кровати, — просыпайся, малыш.
— Не хочу… — мальчик снова зажмурился. — Хочу к маме. К дедушке. К Косте…
— Понимаю, — тихо кивнул воспитатель. — Я бы тоже хотел, чтобы ты сейчас был дома.
— Почему?.. Я не поехал с мамой… — голос дрогнул. — Почему она? Это же я украл деньги, а не она…
Воспитатель немного помолчал.
— Знаешь, я вчера уронил ложку, — вдруг сказал он с лёгкой усмешкой. — А потом началась гроза.
Гриша открыл глаза и удивлённо уставился на мужчину.
Тот улыбался спокойно и тепло.
— Чё?..
— А вот так. Ложку уронил — и гроза пошла.
Мальчик вопросительно смотрел на него.
— Веришь, что это из-за ложки гроза началась?
— Нет, — Гриша замотал головой.
Воспитатель тихо засмеялся.
— Думаешь, не связано?
— Не связано, — мальчик округлил глаза.
Мужчина поднял левую руку и выставил указательный палец.
— Вот это — то, что я уронил ложку.
Потом поднял правую.
— А это — то, что началась гроза.
К левой руке добавился второй палец.
— Это — то, что ты украл деньги.
На правой тоже поднялся второй палец.
— А это — то, что лопнула шина, — спокойно сказал воспитатель. — Понимаешь?
Гриша замер.
Плечи медленно опустились.
Он широко раскрыл глаза и переводил взгляд с одной руки на другую.
Мальчик громко выдохнул и поднял на мужчину потухший взгляд.
Тот встал и протянул ему руку.
— Давай. Нужно поесть. И зубы почистить, согласен?
— Ага… — ладонь Гриши осторожно коснулась его руки.
Мужчина достал из кармана съёмную дверную ручку, вставил её в отверстие замка и открыл дверь.
Гриша вышел следом — и остановился.
Перед ним раскинулся огромный зал:
столики,
диваны,
стулья,
крупные комнатные растения по углам.
На широких подоконниках лежали мягкие оранжевые матрасы.
Стены были завешаны детскими рисунками, рядом висел информационный стенд с россыпью буклетов.
Помещение гудело от голосов.
Кто-то валялся на подоконнике,
кто-то играл в настольные игры,
а на диване сидел мальчик в капюшоне с толстой книгой в руках.
Воспитатель не торопил его.
Просто стоял рядом и молчал.
Гриша едва заметно дёрнул плечами и поднял голову на взрослого.
— Это…
— Зал, — воспитатель хлопнул в ладоши. — Здесь все проводят время, если не хочется идти гулять.
Шум постепенно стих.
Звонкие голоса сменились шёпотом.
Дети один за другим начали смотреть на новенького.
— Ребята, — громче сказал воспитатель, — это Гриша. Новенький в группе 12-Б. Ему четырнадцать.
Мальчик с книгой поднялся с дивана, подошёл к Грише и неожиданно обнял его.
Воспитатель проследил за этим и улыбнулся.
— Не бойся, — тихо сказал подросток. — Здесь не так страшно, как кажется. Иногда даже весело.
Он чуть отстранился и улыбнулся.
— Я Саша.
Гриша слегка сжался и шагнул в сторону, почти вплотную прижавшись к воспитателю.
Тот плавно повернулся к мальчику и уже протянул руку к его плечу — но остановился.
— Давай ты ему потом комнату покажешь?
— Ещё бы! — Саша аж подпрыгнул. — Пошли!
— Саш, — воспитатель нахмурился, — ну не сейчас же.
Мальчик покраснел, но всё равно широко улыбнулся и кивнул.
— Ты дядь Серёжу не бойся, — хихикнул он. — Он только с виду строгий.
— Так, — воспитатель изобразил недовольство, — ты мне ребёнка не порть.
Он взял Гришу за руку и повёл дальше по длинному светлому коридору.
На дверях слева висели таблички:
«Котик»,
«Лисёнок»,
«Зайчонок».
Гриша вчитывался в каждое название, будто пытаясь понять их смысл.
— Это комнаты адаптации, — воспитатель остановился у двери с табличкой «Зайчонок». — Сюда помещают новеньких в первый день.
— А зачем?.. — тихо спросил мальчик.
— Ну… иногда человеку нужно время, чтобы пережить горе, — спокойно ответил Сергей. — Здесь за ребятами присматривают. И если кому-то станет плохо — быстро помогут.
Гриша нахмурился и пошёл дальше.
Следующие двери были уже обычными:
«Секретарь»,
«Социальный работник»,
«Кадровый архив».
Сергей быстро обогнал мальчика и открыл дверь с табличкой «Душевая».
— Давай, заходи, — он легонько подтолкнул Гришу внутрь.
В помещении были две душевые кабинки, раковина, стопка полотенец и большие пластиковые баки у стены.
— Это для грязного белья, — воспитатель кивнул на баки. — Ты пока раздевайся, вещи туда сложишь. А я принесу тебе новые, хорошо?
Гриша опустил голову.
— Мне… Я же голый буду…
— А, блин… — Сергей остановился у двери. — Ну так ты же в душ идёшь. Не в одежде же мыться.
Он мягко улыбнулся и вышел.
Гриша положил мишку на стопку полотенец, бросил одежду в бак и зашёл в дальнюю кабинку.
Остановился перед стеной и тяжело выдохнул.
Повернул алюминиевую ручку.
Хлынула вода.
Пар быстро заполнил помещение — густой, почти осязаемый.
Мальчик упёрся ладонями в кафель и опустил голову.
Плечи вздрагивали.
Плач почти полностью тонул в шуме воды.
Дверь тихо скрипнула, но Гриша этого не заметил.
— Ничего себе… — раздался голос Сергея. — Ты там живой?
Гриша захлёбывался слезами.
Сергей стоял у входа с одеждой и полотенцем в руках. Горячий пар быстро оседал на ткани.
— Простите… — мальчик дрожал. — Я не могу…
Воспитатель опустил намокшее полотенце, поморщился и взял с полки другое.
— Знаешь… — тихо сказал он, — я не переживал такого. Но могу представить, как тебе сейчас тяжело.
— Больно… — мальчик стукнул себя кулаком по груди. — Вот здесь… Так тяжело…
Он поднял на взрослого красные глаза, и лицо снова болезненно искривилось.
— Я не знал… — Гриша сполз по стене. — Не знал, что человек может вот так…
Он поднял руку и бессильно уронил ладонь вниз.
Сергей на секунду замолчал.
— Ты можешь злиться… — осторожно сказал он. — Или кричать. Это нормально.
Потом чуть тише добавил:
— Тебе помочь?
Гриша посмотрел на него и замотал головой.
Поднялся, подошёл ближе и накинул полотенце на голову.
— Это пройдёт?..
— Нет… — спокойно ответил воспитатель. — Но со временем становится не так больно.
Воспитатель протянул мальчику одежду.
— Знаешь, Саша тоже потерял родителей… — Сергей бегло посмотрел в пол. — Видел, как он тебе обрадовался?
— Потому что у меня мама с папой умерли? — глухо донеслось из-под толстовки, которую Гриша пытался натянуть через голову.
— А, не… — Сергей тихо хихикнул. — Просто он давно мечтал о братике.
Гриша резко остановился и выглянул из воротника.
— О каком братике?
— Ну… — воспитатель улыбнулся. — У нас тут так сложилось: все мальчики — братья, а девочки — сестры.
— Сёстры? — мальчик неожиданно прыснул.
— Не, именно «сестры», — Сергей помотал головой и засмеялся. — И не спрашивай почему. Я сам не знаю.
Гриша продолжил одеваться.
— Ну и мало ему братиков?
— Да он же к себе тебя хотел, — воспитатель выпрямился. — Вы теперь будете жить в одной комнате.
— В смысле? — мальчик округлил глаза. — Мы по комнатам спим?
Сергей слегка растерялся.
— Эм… ну да. А как ещё? У каждой группы своя «квартира»: пять комнат, кухня, ванная и комната воспитателя. Она же игровая.
— Я думал, все спят в одном большом зале… — Гриша неловко развёл руками и опустил голову.
Сергей неожиданно рассмеялся — громко и искренне.
Мальчик смущённо отвёл взгляд; щёки быстро покраснели.
Он натянул чистые хлопковые штаны.
Потом замер.
— Мне же отдадут одежду?.. — он кивнул на бак.
— Хм… — Сергей подошёл к вещам. — Они без лычек… Хотя ладно, забирай. Потом уже в квартире пришьём.
— В квартире?.. — Гриша нахмурился. — И что за «лычки»?
Воспитатель объяснил, что «квартирами» здесь называют жилые блоки групп — так устроены детские дома семейного типа.
Потом достал из бака майку и показал маленькую тканевую нашивку.
— Вот это и есть лычка. Тут имя и группа.
Он бросил майку обратно.
— Когда вещи постирают, их принесут прямо в твою комнату.
— А-а… Понял… — тихо кивнул Гриша.
Гриша держал грязные вещи обеими руками.
Увидев пустую стопку полотенец, он растерянно оглянулся, обошёл стеллаж и поднял мишку с пола.
Потом поспешил за воспитателем.
— Всё, идите, — Сергей махнул Саше и Грише. — Сань, только к обеду не забудь привести его в столовую. Головой отвечаешь.
— Хорошо! — вскрикнул мальчик и запрыгал вокруг нового «братика».
Гриша стоял с полуопущенной головой и старался не терять Сашу из виду, неловко поворачиваясь следом за ним.
— Ладно, пошли! — наконец махнул Саша рукой.
Дорога до «квартиры» оказалась запутанной:
второй этаж,
длинные коридоры,
повороты один за другим.
На стенах, выкрашенных в пастельные цвета, висели плакаты и фотографии мальчишек.
На одних ребята держали кубки, на других — показывали медали или сертификаты.
В самой квартире их встретил длинный коридор.
Матово-чёрные стены.
Светодиодная лента под потолком.
Три белые обувницы в ряд.
Большая лавка.
Широкое зеркало почти до пола.
Гриша невольно задержал на нём взгляд.
— Это прихожая, — Саша заговорщически прищурился. — Почти как в настоящей квартире!
Он быстро открыл одну из обувниц.
— Тут обувь храним.
Гриша внимательно следил за каждым его движением.
— А если мокрая, — Саша наклонился к лавке, — вот сюда ставим. Пока не высохнет.
— Чего ты разорался?.. — из третьей двери выглянул парень лет шестнадцати. Потом заметил Гришу и сразу сбавил тон. — Ой. Прости. Новенький?
— Ага! — Саша тут же подскочил ближе. — Гришей зовут! Ровесник мой! И сосед!
Он радостно обнял Гришу за шею.
Тот дёрнулся и опустил голову.
— Не понял… — старший подошёл ближе. — Это твой первый дэдик?
Гриша вопросительно поднял взгляд.
— Ну, первый детдом?
— Да… — почти шёпотом ответил он.
— Первый день здесь?
— Второй! — тут же выпалил Саша. — Его только выпустили из зоопарка!
— И чего ты тогда лыбишься, дурень? — голос старшего сразу стал серьёзнее. — Ему, может, одному побыть хочется.
Гриша отвернулся к зеркалу.
В отражении за его спиной всё ещё улыбался Саша.
Сам Гриша смотрел пусто и отрешённо.
Он снова пожал плечами и повернулся к старшему.
— Не знаю… — тихо сказал мальчик и сел на пол у лавки. — Я вообще ничего не хочу. Мне всё равно.
— Паш…
Саша прикусил губу и растерянно перевёл взгляд с Паши на нового «братика».
— Ну… я могу… это… — он неловко замотал головой. — Пойдём? Комнату покажу…
Гриша поднялся и пошёл за Сашей.
Пятая матово-серая дверь.
Мальчик провёл ладонью по шероховатой поверхности и вошёл внутрь.
Комната оказалась большой и почти идеально симметричной:
две кровати,
два стола,
два шкафа,
два стеллажа.
Под кроватями — выдвижные ящики, над изголовьями — небольшие лампы на навесных полках.
Осматриваться Грише не дал тихий всхлип.
Саша стоял у своего стола, согнувшись и уткнувшись руками в столешницу.
Гриша нахмурился, сделал шаг вперёд — и остановился.
— Ты-то чего?..
— Да я всех раздражаю… — Саша шмыгнул носом и быстро вытер лицо. — Я не умею вот это всё… нормально горевать. Мне легче дурачиться. Не думать.
— Чего не думать?..
— Ну… не вспоминать.
Саша резко подошёл ближе и вытянул руку.
На коже у локтя тянулся длинный розовый шрам.
Мальчик провёл по нему пальцами и замолчал.
В комнате повисла тишина.
Гриша будто заворожённо смотрел на чужую руку.
— Это… как?..
— Папа, — тихо ответил Саша. — Он меня часто бил.
Слеза скатилась по щеке и упала ему на руку.
— А теперь их нет… — голос дрогнул. — И я всё равно скучаю по нему. Молился за него…
Он нервно усмехнулся сквозь слёзы.
— Все говорят, что я ненормальный. А я не могу иначе… Люблю его.
И тут Саша окончательно расплакался.
Гриша будто заразился этим плачем — глаза тоже защипало, дыхание сорвалось.
Он медленно опустился на пол и потянул Сашу за собой.
Под ними лежал мягкий ковёр с длинным ворсом.
Отсюда хорошо были видны нижние полки стеллажа.
На них стояли фигурки роботов.
— Трансформеры… — сквозь всхлипы пробормотал Гриша. — Я в таких на телефоне играл…
— Ага… — Саша оглянулся на полки. — Я их долго собирал. Года три…
Он вытер нос рукавом и шумно шмыгнул.
Гриша некоторое время молчал.
Потом тихо спросил:
— Ты… давно здесь?..
— Три года, — Саша пожал плечами. — Три долбаных года…
Гриша опустил голову и ладонью водил по ворсу ковра.
— Когда-нибудь и я скажу «три года»?.. — отстранённо спросил он. — А почему «долбаных»?
— Ну… Меня, как видишь, никто не забрал.
Он обвёл рукой комнату.
— Зато комната крутая.
— Взял? — Гриша усмехнулся. — Ты чего, щенок?
И тут же смущённо покраснел.
— Не знаю… — Саша тоже усмехнулся. — А кто мы тогда?
Он наигранно растянул губы в улыбке.
— Показы бывают. Нас фотографируют. Люди приходят смотреть… Конечно, выбирают, как щенят.
Саша тихо хихикнул и откинулся назад, опираясь на руки.
Некоторое время он молча смотрел в потолок.
— Я уже забыл, как это чувствуется… — тихо сказал он. — Сейчас просто скучаю. И всё.
Он замолчал.
— Даже лица не помню.
Саша повернул голову к Грише.
— Прикинь? Вообще не помню.
— Ну всё, старость, — слабо улыбнулся Гриша.
Но Саша не ответил.
Он смотрел куда-то сквозь него.
Потом взгляд опустился на плюшевого мишку.
Мальчик слегка расправил плечи и удивлённо поднял брови.
— Блин, ты серьёзно? — он кивнул на игрушку.
Гриша взял мишку в руки и повернул мордочкой к себе.
— Это всё, что у меня осталось… Больше я никому не нужен.
— Знакомая фигня, — Саша фыркнул и шумно выдохнул. — Только это всё туфта.
Он ткнул Гришу кулаком в плечо.
— Мне вот нужен.
— Я маму разозлил… — Гриша сжался и немного отодвинулся. — А потом они с папой разбились.
Он замолчал, уставившись в одну точку.
— И теперь всё время кажется, будто это из-за меня.
Саша смотрел на него широко раскрытыми глазами.
Потом отвернулся к двери и уставился на электронные часы с красными цифрами.
— Ну… я своих не злил, а их всё равно нет.
Гриша нахмурился.
— А чего тогда папа бил?
— Так он по пьяни… — Саша натянуто улыбнулся и снова отвёл взгляд. — Маме больше доставалось. А потом вообще…
Он резко замолчал.
Глаза снова стали мокрыми.
— Она меня защитить хотела… А он её на балкон вытолкал…
Саша сглотнул.
— А потом сам не удержался.
— Чего?.. — Гриша выпрямился. — В смысле?
— Упали оба, — Саша махнул рукой, будто отгоняя что-то от лица. — Он за неё схватился… А этаж высокий был.
Гриша смотрел на него, не моргая.
Саша быстро вытер слёзы и снова натянул привычную улыбку:
белые зубы,
ямочки на щеках.
— Ты блин… — Гриша растерянно качнул головой. — Жесть какая…
— А ты?
— Чего я?.. — Гриша снова опустил взгляд. — Просто украл деньги. Хотел друга угостить.
Он помолчал.
— А мама написала, что я её сильно подвёл и буду наказан. И домой они уже не доехали…
— М-да… — протянул Саша. — Получается, мы обоих сразу потеряли.
— Получается…
Саша ещё какое-то время сидел, раскачиваясь взад-вперёд и глядя в пол.
По стеклу резко ударили капли дождя.
За окном деревья гнулись от сильного ветра.
Гриша уставился в окно.
— Прямо как тогда…
— Блин… — Саша тоже посмотрел на улицу. — Сегодня не погуляем.
— Почему? — Гриша удивлённо поднял брови. — Не выпускают?
— Кого? — Саша усмехнулся и перестал раскачиваться. — Да просто промокнем же.
— А-а…
Некоторое время Саша молча наблюдал за Гришей:
широко раскрытые глаза,
приоткрытый рот,
веснушки на щеках.
Тот следил за ветром за окном так внимательно, будто смотрел спектакль, где ветки деревьев были актёрами.
Саша шумно выдохнул, подбежал к столу, вытащил толстую тетрадь и вернулся обратно.
Провёл пальцем по шершавой обложке под кожу.
На первой странице был нарисован карандашом робот — почти такой же, как фигурки на стеллаже.
Саша осторожно коснулся рисунка пальцами и задержал ладонь внизу страницы.
— Мне тогда одиннадцать было, — тихо сказал он, не поднимая головы. — Прикинь? Я только рисовать и мог.
— В смысле?.. — Гриша наконец отвернулся от окна. — Ого… Красиво…
— Ага… — Саша фыркнул. — Я тогда вообще почти не разговаривал.
Он немного помолчал.
— Думал, если скажу хоть что-нибудь — станет ещё хуже.
— Не пон…
Гриша внимательно смотрел на него.
— Ну… — Саша громко выдохнул. — Я тогда верил, что если бы не прибежал к маме, она бы осталась жива.
Он сглотнул.
— А я прибежал. И она заступилась.
Тишина стала почти звенящей.
Гриша опустил голову, подтянул колени и обнял себя руками.
Потом вдруг замер и резко вскинул голову.
— Тогда?..
— Чё?.. — Саша дёрнулся и быстро вытер лицо. — Не понял…
— Тогда! — голос Гриши вдруг стал громче. — Тогда ты верил, что виноват… А сейчас? Сейчас тоже веришь?
Саша приоткрыл рот и растерянно уставился на него.
Гриша поднял ладони, будто пытался подтолкнуть его к ответу.
— Не знаю… — Саша отвернулся. — Это вообще… я… блин…
Он резко ударил кулаками по ковру.
— Я не мог быть в этом виноват!
Саша снова заплакал.
Громко.
Судорожно.
Почти захлёбываясь словами.
Гриша молча смотрел на него и опустил руки.
Стоны становились всё бессвязнее.
Он оглянулся по сторонам, нервно прикусил губу и пересел ближе.
— Я… прости… — голос почти терялся за плачем.
— Я не знаю! Не знаю!.. — Саша уткнулся лицом в ворс ковра. — Она всё равно бы пришла… Она всегда приходила… Всегда защищала…
Дверь открывалась медленно.
Сначала — на пару сантиметров.
Замерла.
Потом ещё немного.
Так продолжалось, пока в щели не появилась голова Сергея.
Глаза широко раскрыты, ладонь прижата к губам.
Гриша сразу заметил дверь и слегка отодвинулся от Саши.
Воспитатель окинул взглядом комнату, потом задержался на Саше и тяжело опустил брови.
— Ребят… — тихо сказал он. — Можно я зайду?
Гриша сидел, скрестив ноги, и смотрел прямо на Сергея.
Потом резко и уверенно кивнул.
Саша всё так же лежал на ковре, вздрагивая всем телом и что-то бессвязно бормоча сквозь слёзы.
Сергей подошёл ближе и сел рядом — с другой стороны от мальчика.
— Балбес ты мой… — он осторожно погладил Сашу по голове. — Я сам. Я сам…
Сквозь плач раздался нервный смешок.
— Да а чё?.. — Саша вытер лицо рукавом.
Гриша выпрямился и чуть подался вперёд.
— Поныть тоже нельзя, скажешь? — Саша поднялся на локтях. — У него ведь то же самое. Всё это «я виноват», «из-за меня»…
Он вдруг осёкся, опустил голову и начал мять носок.
— Вот и вспомнил…
Сергей перевёл взгляд на Гришу.
— Ты рассказал ему?
— Ну да, — вместо него ответил Саша.
Он попытался усмехнуться и вытащил из кармана носовой платок.
— Он тоже всё рассказал. Что воришка и убийца…
Последнее слово прозвучало неловко и почти сразу повисло в воздухе тяжёлой тишиной.
Гриша отвернулся и схватил мишку.
Не поднимая головы, начал крутить его лапки в пальцах.
Губы мальчика едва заметно шевелились, будто он что-то тихо говорил игрушке.
— Я так чувствую… — наконец произнёс он, всё ещё не поднимая взгляда. — Я уже понял, что не виноват. Но внутри всё равно так ощущается.
Он уронил мишку себе на колени и поднял мокрые глаза.
— Ты сам сказал: «тогда»… — голос дрогнул. — Значит, сейчас — это ещё не навсегда?
Гриша сглотнул.
— Может… потом я перестану так чувствовать?..
Сергей перевёл взгляд на Сашу.
Тот сидел с открытым ртом и растерянно моргал.
— Не зна…
— Перестанешь, — быстро перебил он и уверенно закивал. — Инфа сотка.
Сергей не выдержал и усмехнулся.
Саша посмотрел на него — и вдруг сам звонко рассмеялся сквозь остатки слёз.
Гриша переводил взгляд с одного на другого.
Потом тоже неуверенно хихикнул.
— Боже… — Сергей схватился за живот. — Эти ваши словечки… Я уже не могу.
— Пф-ф… — Саша махнул рукой. — Тоже мне, бумер.
Воспитатель поднялся и машинально отряхнул ладони о штанины.
Гриша резко вскинул взгляд, будто его выдернули из забытья.
На секунду лицо снова стало пустым и отрешённым.
Он смотрел в одну точку, будто перестал слышать комнату вокруг.
— Ну! — Саша тут же налетел на него. — Пошли хавать!
Гриша тряхнул головой и перевёл взгляд на «братика».
Каштановые волосы Саши слегка качались, пока тот смеялся.
— Блин… голубые… — вдруг сказал он, всматриваясь в глаза Гриши. — Везёт тебе.
— Зелёные тоже прикольные, — слабо улыбнулся тот.
— Да у меня они вообще непонятные, — Саша насупился. — То серые, то зелёные…
Он поднялся и протянул Грише ладонь.
— Пошли уже. А то я сейчас с голоду помру.
Гриша уже ухватился за ладонь Саши, как вдруг комнату сотряс тяжёлый раскат грома.
Мальчик вздрогнул, резко посмотрел в сторону окна — и замер.
Саша с Сергеем тоже невольно обернулись.
И вдруг Гриша рассмеялся.
Не громко.
Скорее неожиданно даже для самого себя.
— Опять ложку уронили?.. — улыбаясь, спросил он и посмотрел на растерянного Сергея.
Саша метался взглядом то на Гришу, то на воспитателя.
Сергей рассмеялся, притянул мальчика к себе и растрепал ему волосы.
— Пошли, — махнул он Саше.
Кухня оказалась такой же яркой, как и общий зал внизу.
Широкая столешница под мрамор.
Оранжевый фартук.
Белые шкафы.
Большое окно, разбитое переплётами на маленькие квадраты.
Посреди кухни стоял длинный светлый стол.
Вокруг — десять одинаковых деревянных стульев.
И только один был выкрашен в зелёный.
Гриша сразу уставился на него.
— Это место воспитателя, — довольно улыбнулся Саша, заметив его реакцию.
— Блин… — Сергей почесал затылок. — Похоже, сегодня на обеде это твоё место.
Он усмехнулся.
Гриша покраснел и подошёл ближе.
На спинках стульев были наклейки с именами — каждое написано своим почерком.
Место Саши оказалось слева от зелёного стула.
Гриша провёл рукой по гладкому дереву и вопросительно посмотрел на воспитателя.
— Ничего, садись, — улыбнулся Сергей. — Не стесняйся.
Он снова неловко почесал затылок, высоко подняв локоть.
— Извини. Я что-то замотался. К ужину тебе тоже достанем и подпишем.
— Во-о-от! — довольно протянул Саша. — А я говорил: бумер!
Сашка ловко увернулся от шутливого подзатыльника и плюхнулся на своё место.
Сергей вышел из кухни.
Из коридора сразу донеслись шаги, смех и обрывки разговоров.
Гриша сидел и смотрел в окно.
На ветке у самого стекла сидела маленькая птица:
чёрная,
с белым брюшком
и светлым пятнышком на крыле.
Она будто тоже смотрела на него.
— Сорока… — тихо пробормотал Гриша, не моргая.
— Чё? — Саша непонимающе уставился на него.
В кухню шумно ввалились остальные ребята.
Кто-то сразу замолкал, заметив новенького.
Кто-то что-то тихо бурчал соседу.
А некоторые молча садились на места и отворачивались.
Старших среди них оказалось двое.
Помимо Паши — ещё один парень лет шестнадцати:
коренастый,
широкоплечий,
с идеально ровной осанкой.
На вздёрнутом носу и щеках рассыпались веснушки.
Волосы — ярко-рыжие.
А голос неожиданно низкий.
— Так, замолкли, — спокойно сказал он. — Дима, Лёша — сегодня помогаете.
Парень взял половник и подошёл к плите.
Снял крышку с большой блестящей кастрюли и начал разливать суп.
— Коль, — обратился к нему Лёша, протягивая тарелку.
Дима забирал наполненные тарелки и разносил их по столу.
Посреди стола стояла подставка с приборами:
ложками,
вилками,
ножами.
Каждый молча брал себе приборы.
Но никто не начинал есть.
— Это у нас правило, — улыбнулся Саша. — Пока у всех нет еды — никто не кушает.
— Ты вообще кто? — бросил один из мальчишек, подпирая голову кулаком.
— Гриша… — тихо ответил он.
— А чего тут делаешь?
Саша резко повернулся.
— У него… — он осёкся и неловко провёл пальцем по шее. — Авария.
За столом на секунду стало тише.
— Значит, насовсем… — угрюмо пробормотал мальчик и отвернулся к окну.
Нож в руке Гриши звякнул о край тарелки. Все обернулись на звук. Он смотрел то на Сашу, то на того мальчишку.
Глаза быстро наполнились слезами.
Он поспешно вытер их рукавом.
Но стало только хуже.
Дыхание сбилось.
Вместо вдохов выходили всхлипы.
Гриша поднялся и почти выбежал в соседнее помещение — ванную.
Здесь стояли стиральная машина и широкая белая раковина.
На молочно-кофейной плитке тянулись коричневые узоры.
Зеркало.
Чугунная ванна.
Туалет.
Мальчик повернул замок и опустился на пол.
Закрыл лицо руками.
С каждой минутой становилось хуже.
Он уже не пытался сдерживать стоны, всё чаще судорожно хватал воздух.
Потом медленно опустил ладони на холодный кафель и уставился в тёмное пространство под ванной.
Дышал часто.
Сбивчиво.
И всё время повторял одно и то же слово:
— Насовсем… Насовсем…
Гриша продолжал дрожать, уставившись в одну точку.
Из кухни доносился гул голосов — отдельные слова уже невозможно было разобрать.
И вдруг всё резко стихло.
За дверью послышались тяжёлые шаги.
Щелчок.
Дверь открылась.
В ванную зашёл Паша.
Он молча закрыл дверь за собой, подошёл к раковине и включил воду.
Шум потока сразу заполнил помещение.
Паша нагнулся и легко поднял Гришу с пола, будто тот совсем ничего не весил.
Мальчик не сопротивлялся.
Только продолжал шептать:
— Насовсем… Насовсем…
Всё лицо было красным и мокрым от слёз.
Паша усадил его на крышку туалета и сам опустился на корточки напротив.
Некоторое время он просто смотрел ему в глаза.
Молча.
— Слушай… — наконец тихо начал Паша. — Будет тяжело. Очень.
Он прикусил нижнюю губу и отвёл взгляд.
— Но жить всё равно придётся.
Потом кивнул в сторону кухни.
— У того вообще вся семья сгорела.
Паша тяжело выдохнул.
— Нет тут никакой справедливости. Только мы друг у друга. И всё.
Гриша поднял голову и посмотрел в его карие глаза.
— На… совсем… — лицо снова болезненно искривилось.
— Насовсем братья, — Паша положил ладонь ему на грудь. — Я знаю. Вот здесь давит…
Он слегка нажал рукой.
— У меня так же было.
Потом кивнул в сторону кухни.
— У всех здесь так.
Гриша молчал.
Слёзы продолжали течь по щекам, губы дрожали.
— Слушай… — Паша осторожно вытер ему лицо ладонями. — Если раз за разом выдерживать это… со временем станет легче.
Он слабо усмехнулся.
— А потом просто привыкаешь.
Гриша посмотрел на него — и вдруг снова разрыдался в голос.
Но сам подался вперёд и крепко обнял Пашу.
Зеркало над раковиной запотело.
Паша подвёл Гришу к раковине и молча умыл ему лицо.
Потом снял с крючка синее махровое полотенце и подождал, пока мальчик высморкается.
— Держи…
— Спасибо… — тихо ответил Гриша, принимая полотенце.
Он вытер лицо и смущённо отвёл взгляд.
Щёки всё ещё были красными.
— Стыдно, да? — усмехнулся Паша, выключая воду. — Не парься. Здесь можно.
— Я и сам не лучше.
Паша кивнул на собственные влажные глаза.
— Из-за меня?.. — удивлённо поднял взгляд Гриша.
Паша ничего не ответил.
Только слегка щёлкнул его по кончику носа и открыл дверь.
Гриша шёл обратно медленно.
Когда Паша отодвинул ему стул, тот дёрнулся от скрипа и быстро оглядел остальных.
Но никто на него не смотрел.
Только Саша замер с ложкой у рта и молча проводил его взглядом.
В тарелке перед Гришей был самый обычный суп:
бульон,
картошка,
морковь,
лук,
кусочки мяса.
После первой ложки он вдруг начал есть быстрее.
Когда суп закончился, мальчик придвинул вторую тарелку.
Пюре оказалось мягким, почти воздушным.
Рядом лежало мясо с подливкой, а сбоку — зелёный горошек.
Гриша поднял голову и взял вилку с подставки.
Почти все уже поели и разошлись.
За столом остался только тот самый мальчик.
Он не сводил взгляда с Гриши, будто следил за каждым его движением.
Чёрные брови были опущены, нижнюю губу зажимали передние зубы.
— Мне стыдно… — наконец сказал он. — Что я тебя обидел.
Глаза у него давно стали влажными.
Мальчик отвернулся к окну.
— Я почему-то всё время надеюсь… — он сглотнул, — что каждый, кто сюда попадает, оказался здесь случайно. И скоро вернётся домой.
Он быстро вытер лицо рукавом.
— Я не хотел тебя обидеть. Правда.
— Да ничего… — Гриша пожал плечами. — Я и сам хорош. Разревелся тут как девчонка.
Мальчик резко повернулся к нему.
Глаза красные,
мокрые,
веки дрожат.
— Дурак ты… — всхлипнул он. — Кому из нас вообще нельзя плакать?
Он поднял руку в сторону коридора.
— Тут каждый ревёт. Один в обморок падает, другой в панике бьётся, Димка вообще истерил…
Голос сорвался.
— Тут всем плохо. И плакать можно. Любой тебе это скажет.
Гриша некоторое время молчал.
Потом тихо спросил:
— А тебя как зовут?
— Марк… — коротко бросил мальчик и снова отвернулся к окну.
Слёзы одна за другой падали на столешницу, собираясь в маленькую дрожащую лужицу.
— Я вообще мечтаю отсюда сбежать… — глухо сказал он. — Исчезнуть куда-нибудь. Чтобы меня просто не было.
Марк схватил салфетку, шумно высморкался и скомкал её в кулаке.
— Так что извини, что я переживаю… — пробормотал он сквозь всхлипы.
Гриша выдохнул и поднял мокрые глаза на Марка.
Они сидели друг напротив друга, всхлипывая почти в одном ритме — будто играли какую-то странную музыку из слёз и сбитого дыхания.
— Я позавчера… — вдруг громче заговорил Гриша. — Позавчера сказал маме, что не поеду.
Он судорожно сглотнул.
— Сильно её обидел. Друга ударил. Дедушку не обнял…
Последние слова прозвучали совсем тихо.
Гриша поднял глаза.
— Я даже не знаю, жив ли он… — взгляд заметался по окну. — Я вообще ничего не знаю. Ничего…
— Блин… — Марк резко хлопнул ладонью по столу. — Всё, хватит. А то мы сейчас оба тут утонем.
Он быстро поднялся и подошёл к Грише.
Тот тоже встал.
Они обнялись.
За окном ветер гонял птиц с веток, будто в спектакле внезапно наступил антракт и актёров ненадолго отпустили со сцены.
В нос резко ударил запах мяса и сладкого клюквенного киселя.
Мальчик резко распахнул глаза.
Слёз больше не было.
— Как это?..
— Чё? — Марк чуть отодвинулся.
— Слёзы прошли… — Гриша растерянно смотрел на него. — И спокойно стало…
— Не знаю, — Марк усмехнулся и снова крепче прижался. — Мне так Серёжа делает. Сильно обнимет — и легче.
Он устроил подбородок у Гриши на плече.
— Значит, тебе тоже помогает.
Некоторое время они молчали.
Потом Марк очень тихо сказал:
— Мне вчера четырнадцать исполнилось.
Он нервно улыбнулся.
— Я загадал себе друга… Можно?
Гриша чуть отстранился и посмотрел на него внимательнее.
Чёрные волосы до ушей.
Карие глаза.
Тонкие губы.
Ямочка на подбородке.
— Я не знаю… — Гриша растерянно забегал глазами. — Я вообще пока не понимаю, где я. Будто не верю ещё…
Он замолчал и нахмурился.
— Не могу объяснить.
— Ага! — Марк сразу закивал. — Точно! У меня первую неделю так же было!
И он наконец по-настоящему улыбнулся.
— А сейчас?.. — Гриша поднял глаза и слегка наклонил голову. — Сейчас как?
— Сейчас это наш дом, — Марк развёл руками. — Мой, твой… всех нас.
Он пожал плечами.
— Уже легче. Просто тут другое сложное.
— Что именно?
— Не знаю… — Марк опустил голову и начал водить носком по полу. — Мне сложно, что я теперь… ну… детдомовец. Сирота.
Он резко встрепенулся.
— Я эти слова вообще слышать не могу. Меня всего трясёт.
Гриша внимательно смотрел на него.
— Подожди… — он нахмурился. — А ты сколько здесь?
— Ха… Шесть лет.
Марк скривился и попытался улыбнуться.
Получилось плохо.
— Но я никому не нужен. И мне никто не нужен. Я сам могу.
Он быстро отвёл взгляд в сторону коридора и вдруг резко сорвался с места.
Гриша остался один на кухне.
На столе стояли грязные тарелки и кружки.
Он медленно осмотрелся и начал собирать посуду к раковине.
В мойке уже лежала целая гора:
тарелки,
чашки,
приборы.
Гриша включил тёплую воду, взял губку и начал мыть.
Сначала тарелки — складывал их аккуратной стопкой.
Потом кружки — выставлял в ряд.
Ложки и вилки развесил на подставке.
Когда всё было закончено, мальчик так и остался стоять у раковины.
Губка лежала в ладони.
Тёплая вода текла по пальцам.
А взгляд упирался в одну точку —
куда-то в оранжевый кухонный фартук.
— Мой дом… — наконец тихо произнёс Гриша.
— Скучаешь?
За спиной раздался тонкий, почти писклявый голос.
— Блин… Ты зачем всё вымыл?
Перед ним стоял мальчишка лет тринадцати:
невысокий,
с волосами какого-то непонятного цвета — между русым и рыжим.
Виски коротко выбриты.
Курносый нос.
Голубые глаза.
Он стоял, скрестив руки, и подозрительно щурился на Гришу.
— Прости…
— Да ладно уж…
Мальчик вдруг подошёл ближе и неожиданно принюхался.
— Ты чего?! — Гриша дёрнулся и отскочил к стене.
В кухне уже стоял Паша.
Он прислонился спиной к дверному косяку и с улыбкой наблюдал за ними.
— Он всех так обнюхивает, — махнул рукой Паша. — Лёва у нас нюхач.
Он тихо засмеялся и подошёл ближе.
— Сам ты нюхач, — фыркнул Лёва и, улыбаясь, уткнулся Паше в бок. — Просто интересно было.
Он кивнул на раковину.
— Он вообще всё уже вымыл.
— А зачем? — Паша удивлённо посмотрел на Гришу. — У нас так не принято.
Гриша посмотрел на свои руки. С губки капала пена.
— Прости… — Гриша снова залился краской. — Я просто хотел помочь…
— Да забей, — Паша потрепал Лёву по волосам. — Просто это уже наша традиция. Мы с мелким всегда вдвоём моем.
Лёва довольно захихикал и ещё сильнее вжался в Пашу.
Тот тут же скривился и начал изворачиваться.
— Да отлипни ты, щекотно же!
— Ладно… — запыхавшийся Паша посмотрел на Гришу. — Иди в зелёную комнату. Мне кажется, тебе стоит поговорить с Марком.
Гриша сразу замотал головой и опустил взгляд.
Повисла тишина.
Лёва тут же подошёл ближе и снова начал его обнюхивать.
Они встретились глазами.
Лёва улыбался широко и совершенно искренне — до маленьких складочек у блестящих глаз.
Гриша не выдержал и тихо хихикнул.
— Ладно… Я пойду.
Он вышел из кухни.
В коридоре Гриша уже проходил мимо своей двери, когда услышал за залёной дверью тихий сдавленный стон.
Остановился.
Упёрся ладонью в стену.
Постоял несколько секунд, покачал головой и всё-таки зашёл внутрь.
Комната выглядела почти так же, как их с Сашей.
Только вторая кровать была заправлена слишком ровно. Почти идеально.
На левой кровати лежал Марк.
Его спина едва заметно вздрагивала.
Гриша подошёл ближе и сел на ковёр у изголовья.
Некоторое время молчал.
Потом посмотрел в сторону окна и сказал:
— Я понял.
Марк замер и поднял голову.
— Теперь я понял, что хочу дружить.
— Похоже… я здесь надолго.
Он слабо улыбнулся.
— А значит… надо как-то жить дальше.
Марк смотрел на него широко раскрытыми глазами.
— Всё пройдёт, да? — Гриша нервно усмехнулся. — Ну… или хотя бы станет полегче.
— Я вообще ничего не понял… — сквозь слёзы засмеялся Марк.
Гриша тоже улыбнулся.
— Давай дружить. Если ты не против.
— Серьёзно?.. — Марк резко сел на кровати. — Прям со мной?
Гриша растерянно уставился на него.
— А чего такого?..
Договорить он не успел.
Марк вдруг сорвался с места, повалил его на ковёр и крепко обнял.
Потом чуть отодвинулся и очень тихо спросил:
— Только не предавай, ладно?..
Гриша растерянно моргнул.
— Ладно…
В комнату влетел Саша и сразу бросился к мальчишкам.
Навалившись сверху, он принялся щекотать Марка.
— Морковка! Морковка! — заливался он смехом.
Мальчишки тут же сцепились в шумную возню, по очереди оказываясь сверху.
Зацепились за одеяло,
повалились,
запутались окончательно
и теперь с визгами пытались выбраться из тканевой ловушки.
— Чё… — запыхавшийся Саша вдруг схватил откуда-то плюшевого кота. — Теперь нас трое?
— Ага… — выдохнул Марк. — Гриша мой друг. Мой братик.
Саша сразу притих.
Посмотрел на игрушку и задумчиво зашевелил коту лапками.
— Может… — тихо протянул он. — Пора уже Ванькино место отдать?..
Он осторожно кивнул в сторону идеально застеленной кровати и перевёл взгляд на Гришу.
Но почти сразу встрепенулся:
— Хотя нет! Гриша же мой сосед!
— Вы чего?.. — внезапно громко сказал Гриша и посмотрел то на одного, то на другого. — Вы меня тут делите, что ли?
Мальчишки переглянулись.
— А кто такой Ваня?.. — уже тише спросил Гриша.
Марк сразу опустил голову.
Но через секунду снова попытался улыбнуться.
— Мой брат.
Он кивнул на пустую кровать.
— Полгода назад семью нашёл.
— Ага… — Саша ткнул пальцем в Марка. — А этот потом никому не разрешал даже садиться туда.
Марк сразу толкнул его локтем.
— Да заткнись ты…
На табло над дверью светилось:
18:00.
Когда Сергей резко вошёл в комнату, мальчишки даже вздрогнули.
Воспитатель быстро окинул помещение взглядом, будто что-то проверяя.
И почти сразу остановился на Грише.
— Ты, — коротко сказал он, указывая пальцем. — Со мной. Быстро.
Дальше всё смешалось.
Кое-как натянутые кроссовки.
Коридор.
Лестница.
Пост охраны.
Гриша тяжело дышал и всё смотрел на свою ладонь — ту самую, за которую его держал Сергей.
Он медленно разжал пальцы, будто только сейчас заметил, как сильно вцепился.
Сергей в это время быстро говорил что-то охраннику.
Потом осторожно подтолкнул мальчика вперёд.
— Давай.
Писк домофона.
Скрип калитки.
Влажный вечерний воздух сразу ударил в лицо.
Впереди горел закат —
яркий,
густо-оранжевый,
будто в небо вылили слишком много апельсиновой краски.
— Гриня! — раздался крик от ворот. — Гриня!
Костя махал руками у калитки.
Рядом стояла Елизавета.
Сергей молча улыбался, не сводя взгляда с Гриши.
Потом тихо кивнул:
— Иди.
Гриша сорвался с места.
Слёзы тут же срывало ветром с ресниц.
Он подбежал к калитке.
За железной решёткой стояли Костя и Елизавета.
— Открой эту штуку! — почти кричал Костя. — Гринь, ты чего встал?!
Гриша молча нажал кнопку.
Калитка щёлкнула.
И в следующую секунду Костя влетел внутрь, как маленький ураган.
Они едва удержались на ногах.
Все зашли на территорию.
Сергей шёл впереди рядом с Елизаветой, которая быстро засыпала его вопросами.
Костя держал Гришу за руку и время от времени поглаживал её большим пальцем.
— Блин… — почти шёпотом спросил он, украдкой косясь на взрослых. — Тебя тут не бьют?
Гриша посмотрел на него и неожиданно улыбнулся.
Взгляд стал мягким, почти удивлённым.
— Чего меня бить? —сказал он. — Я тут пока мало кого знаю… но те, кого уже знаю…
Он обернулся на здание.
— Очень хорошие.
Гриша крепче сжал руку друга и чуть подтянул его ближе к себе.
— Я думал, ты не приедешь.
— Мама поздно с работы вернулась, — быстро заговорил Костя. — А ещё дедушка твой всё письмо дописывал…
Он пнул носком камушек.
Гриша резко остановился.
— Дедушка?.. — голос дрогнул. — Он жив?
Мальчик схватил Костю за плечи.
— Жив?!
— Да… — Костя сразу стушевался. — Просто…
Он отвёл взгляд.
— Короче, он теперь не ходит.
Гриша будто перестал дышать.
— В смысле?.. — выдохнул он. — Как?..
— Ну… — Костя беспомощно развёл руками. — Мама сказала, хорошо хоть говорить может.
— Идите сюда! — крикнул Сергей со стороны лавочек.
Рядом с ним сидела Елизавета.
На коленях у неё лежал маленький чёрный пакет.
Женщина слегка наклонила голову и внимательно следила за каждым движением Гриши.
На губах держалась усталая, горькая улыбка.
Она что-то тихо спросила у Сергея.
Тот кивнул.
Сверху на синий забор опустилась сорока.
Устроилась на толстой дубовой ветке и громко застрекотала:
— Чак-чак-чак!
Гриша снова на секунду застыл.
Но почти сразу сорвался с места и побежал к Елизавете.
— Вообще-то, конечно, сейчас не положено… — Сергей что-то объяснял Елизавете, но вдруг заметил взгляд Гриши.
Он тут же улыбнулся.
— А ты чего подслушиваешь, шпион?
Гриша сразу напрягся.
— Меня забрать хотят?.. — он дёрнулся. — Или что не положено?
Елизавета опустила ладони на чёрный пакет и покачала головой.
— Нет, солнышко… Мы не сможем тебя забрать.
Она не отводила взгляда от мальчика.
Брови были сведены к переносице, будто от боли.
Гриша повернулся к Косте.
Губы у того дрожали, а глаза уже блестели от слёз.
Гриша осторожно поднял руку и стёр одну слезинку с его щеки.
— Ты лучше меня, — он слабо улыбнулся. — Всегда был.
Костя сразу попытался что-то сказать, но Гриша быстро приложил палец к его губам.
Покачал головой.
— Извини, что ударил тебя тогда… на озере. Ладно?
Костя опустил взгляд.
— Ладно…
Он шмыгнул носом.
— Ты тоже меня прости. За всё… хорошо?
— Да не за что тебя прощать.
Гриша улыбнулся уже чуть теплее и, встав сбоку, обнял друга за плечи.
Потом обернулся к Сергею:
— Дядь Серёжа, а можно внутрь?
Воспитатель тяжело вздохнул.
— Эх… Извини, Гриш. Нельзя.
Мальчик только пожал плечами.
И вместе с Костей они ушли к другому концу площадки.
Воздух был тёплым.
Ветер налетал короткими мягкими порывами.
Ребята разговаривали почти два часа.
Сергей иногда ненадолго уходил, но потом снова возвращался и садился неподалёку.
Наконец воспитатель подошёл ближе вместе с Елизаветой.
— Нам уже пора. Скоро ужин.
Елизавета протянула Грише чёрный пакет.
— Солнышко, здесь для тебя кое-что.
Мальчик сразу прижал пакет к груди.
— Там письмо от Захара… и телефон.
Она слабо улыбнулась.
Костя тут же шагнул ближе:
— Там ещё мой номер записан! — быстро сказал он. — Напиши мне обязательно, ладно?
Гриша впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему.
— Хорошо!
Прощание оказалось тяжёлым даже для Сергея.
Мальчишки ревели, цеплялись друг за друга и всё никак не могли отпустить.
В конце концов воспитатель всё-таки взял Гришу за руку и повёл обратно к зданию.
Мальчик упирался пятками, оглядывался и пытался тормозить всем телом.
— Гриша… — Сергей остановился у входной двери.
Тот всё ещё нелепо выгибался назад, стараясь увидеть Костю.
Воспитатель не выдержал и рассмеялся.
— Да сейчас отпущу я тебя, ну что за цирк? Посмотри на себя.
Он кивнул на изогнутого мальчишку.
Гриша наконец выпрямился.
Костя уже уходил вместе с мамой, но всё ещё постоянно оборачивался и махал свободной рукой.
Гриша смотрел ему вслед, пока тот совсем не скрылся за воротами.
Потом вдруг опустил голову.
— Извините… — тихо сказал он. — А почему меня не забрали?
Сергей сразу перестал улыбаться.
— Тётя Лиза не хочет… да?..
Воспитатель тяжело выдохнул.
— Ну… Если бы ты видел, как она пыталась, не говорил бы так.
Он кашлянул и отвёл взгляд.
— Просто ей не дадут опеку.
— Чего?..
— Дом у них маленький. Слишком маленький.
Сергей открыл дверь и легонько подтолкнул мальчика внутрь.
— Пошли.
Позже, уже после ужина, Гриша лежал в кровати и перебирал вещи из чёрного пакета.
Телефон.
Зарядка.
И большой белый лист, аккуратно сложенный пополам.
Мальчик осторожно развернул его.
Внутри красивым ровным почерком было написано:
«Дорогой Гришенька!
Постигла нас с тобой невиданная трагедия. Как вспомню тебя на террасе — так сердце и ноет. Вот до чего беда-то доводит…
Как ты там? Мне передали, что тебя определили в областной детский дом. Говорят, он хороший, а у меня сердце всё равно болит, как представлю тебя среди чужих ребят.
Выходит, теперь мы с тобой и вправду сироты. Круглые.
Мне Ирочку так хочется обнять, прижать к себе… Волосы ей поправить перед выходом, поцеловать в щёку… Да не будет уже такого.
И Ваську жалко, Гриш. Какой бы ни был, а всё ж отец тебе. Что ж это за игры такие у судьбы?..
Я теперь совсем не хожу. Ноги не работают. Бывает, хочется к земле поближе — на грядке повозиться. Думаю: сейчас встану да как поработаю до седьмого пота… А потом понимаю — не встать уже. Будь оно неладно, это кресло.
Друг твой, Константин, очень мне помогает. Хорошего ты друга нашёл.
Всё рассказывает старику:
как вы на рыбалку ходили,
как на карьеры бегали.
Эх, убивается мальчишка… То и дело слезу прячет.
Говорит:
«А давайте вы попробуете встать? Вдруг тогда Гришу вам отдадут».
Всё надеется.
Елизавета тоже женщина сердечная. Каждый день приходит:
с едой поможет,
умыться поможет,
по хозяйству.
Ты на неё зла не держи. Она за тебя очень билась.
Меня даже в опеку возила. Мне-то сразу отказали. А ей назначили проверку жилья — вдруг получится тебя забрать.
Ты только представь, до чего душа у человека широкая.
Да только сказали: дом у них маленький.
Думали ещё, может, оформить их в наш дом — он ведь большой. А потом оказалось, что записан он на тебя, и ничего сделать нельзя.
Ты должен знать:
не бросала она тебя.
До самого конца боролась.
И всякий раз, как приходит, всё про тебя рассказывает.
Ты не горюй только, Гришенька. Прошлого не воротишь, это верно. Да ведь будущее-то осталось! Потерпи несколько лет — глядишь, ещё свидимся.
Не бросишь же ты старика своего.
Мне тут показали твой аппарат этот — телефон. Совсем разбитый оказался. Решили новый тебе купить.
Ты о деньгах не думай. У старика кое-что отложено было. Нам хватит.
Передал его с Елизаветой и Костей.
Ох и чуткий мальчишка! Пообещал мне всё настроить, чтобы мы с тобой разговаривать могли. Почти как вживую — только через этот аппарат. Чудеса…
Мне бы в твои годы такое.
Ладно, внучок. Жизнь не отложишь. Меня тут Елизавета ждёт, пока допишу.
Ты уж извини, что письмо такое нескладное вышло. Сам понимаешь — и мне всё это непросто.
Следующее побольше напишу.
С любовью,
твой дед Захар».
Капля упала на письмо.
Чернила тут же поплыли синим пятном.
Гриша быстро перевернул лист и слегка потряс им в воздухе.
Потом аккуратно сложил письмо обратно и убрал в выдвижной ящик стола.
Телефон включился не сразу.
Экран дрогнул в темноте комнаты.
На иконке сообщений горела единица.
Сообщение от Кости.
«Мама не хочет тебе говорить правду. Я врать не буду. Скажи — и я отвечу как есть.»
Гриша замер, глядя на экран.
Пальцы едва заметно дрожали.
Саша поднялся со своей кровати и подошёл ближе.
— Это кто?
— Друг мой… — сглотнул Гриша. — Не хотят мне чего-то говорить…
Саша посмотрел на него и пожал плечами.
— Ну так спроси.
Гриша долго смотрел в экран.
Потом медленно начал печатать.
«Мне страшно… скажи, пожалуйста.»
Он сразу сунул телефон Саше, будто больше не мог держать его в руках.
Потом рухнул на кровать, вцепился в подушку и заплакал.
Раздался тихий звук уведомления.
Саша сразу поднял телефон и прочитал сообщение.
Потом быстро выскочил с ним в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь.
За окном стояла темнота.
Какая-то особенно густая.
Окна выходили на поле и чёрную опушку леса за ним.
В комнате горел только ночник над кроватью Гриши.
Тёплый свет мягко ложился на белую наволочку и пшеничные волосы мальчика.
Через некоторое время Гриша повернулся на бок.
Только тогда стало понятно:
он уснул.
Гриша проснулся рано.
На часах ещё не было семи.
Он тихо почистил зубы, умылся и вышел на кухню.
Сел за стол,
вытянул руки
и лёг на них грудью.
За окном на голубом небе плыло одинокое облако.
Ветви дуба закрывали солнце, оставляя кухню в прохладной тени.
Время тянулось медленно.
Тень постепенно подползала выше по столу, но никто так и не появлялся.
Наконец Гриша поднялся и пошёл обратно в комнату.
Саша спал, обняв плюшевого кота.
Одеяло давно сползло на пол, а сам мальчик лежал, уткнувшись лбом в стену.
Гриша осторожно потрепал его за плечо.
— Сань…
— Доброе утро… — пробормотал тот, выгибаясь. — Ты чего?.. Выходной же…
— Прости… — Гриша замялся. — А где телефон?..
Саша сразу встрепенулся и поднялся на локтях.
На секунду сделал вид, будто не понял вопроса.
Но после повторного взгляда тяжело вздохнул:
— Пошли…
Через пару минут они уже шли по коридору.
Гриша был полностью одет.
Саша — в белой майке и трусах, сонный и растрёпанный.
В комнате воспитателя Сергей сидел на диване с папкой на коленях.
Увидев мальчишек, он спокойно закрыл её.
— За телефоном?
— Ага… — Саша кивнул и широко зевнул. — Он меня разбудил.
— Не страшно.
Сергей поднялся и подошёл ближе.
— Пошли, Гриша.
Он мягко развернул мальчика за плечо и подтолкнул к выходу.
Они спустились на первый этаж.
Но вместо выхода Сергей свернул направо — в другую часть здания, где Гриша ещё ни разу не был.
На дверях висели таблички с непонятными названиями кабинетов.
Остановились они у двери с надписью:
«Психотерапевт».
Гриша сразу напрягся.
Сергей заметил это и усмехнулся.
— Не бойся. Здесь не кусаются.
Он открыл дверь.
Комната была уютной:
кушетка,
кресло-качалка со светлыми деревянными полозьями,
матово-серые стены,
коричневый деревянный стол.
Мужчина за столом оказался высоким и худым. Впалые щёки, острый нос, глубокие морщины и чёрные пластмассовые очки. Волосы почти полностью покрыла седина.
Он встретил Гришу торопливой улыбкой.
Резко поднялся, шагнул к мальчику — и тут же развернулся обратно, схватив со стола блокнот и ручку.
— Ой… — мужчина быстро вернулся. — Извини, я вас чуть позже ждал.
Он перевёл взгляд на Сергея, Гришу и женщину, стоявшую у двери.
Она была полной, с маленьким ровным носом, густыми бровями и тревожно нахмуренным лицом.
— Вера Александровна?.. — чуть заикаясь произнёс доктор. — Мы сейчас вот…
— Знаю, — махнула она рукой. — Можно мне здесь побыть, Григорий?
Мальчик повернулся к ней и зачем-то чуть склонил голову.
— Да… конечно.
— С вашего позволения… — Сергей уже собирался выйти.
— Нет.
Голос Веры Александровны прозвучал жёстко, будто ударил о стену.
— Никуда не убежишь. Ты воспитатель.
Она процедила это сквозь зубы, даже не взглянув на него.
Гриша несколько секунд ходил маленькими шагами:
в одну сторону,
обратно,
снова вперёд.
Потом всё-таки сел на кушетку, когда доктор кивнул ему.
В кабинете установилась тишина.
Доктор открыл блокнот, снял колпачок с ручки и придвинулся ближе — так, чтобы сидеть прямо напротив мальчика.
Некоторое время просто смотрел на него, будто подбирал слова.
Потом медленно произнёс:
— Гриша… То, что я сейчас скажу, будет очень тяжело услышать.
У двери Сергей сразу закрыл лицо рукой и отвернулся.
Гриша быстро посмотрел на него, а потом снова на доктора.
— Это страшно и несправедливо, — продолжил мужчина. — И ты можешь сейчас злиться, плакать, молчать… как угодно. Всё нормально.
Он дождался, пока мальчик поднимет голову.
— Твой дедушка, Захар… умер.
Гриша замер.
Доктор говорил очень спокойно:
— Он выпил много таблеток. Когда тётя Лиза и Костя вернулись домой, было уже поздно.
Первым не выдержал Сергей.
Из его груди вырвался глухой стон.
А Гриша только слегка качнулся назад-вперёд.
Плечи обмякли.
Взгляд стал пустым и неподвижным.
— Машу сюда позовите, быстро, — сказал доктор.
Сергей сразу рванул к двери, чуть не задев Веру Александровну плечом.
Та лишь потёрла локоть и продолжала внимательно смотреть на ребёнка.
Через минуту вернулась медсестра.
Она быстро подошла к шкафу со стеклянными дверцами, достала ватку, чем-то смочила её и осторожно провела Грише по вискам.
Потом помахала ваткой перед носом.
— Ой… — мальчик резко дёрнулся и скривился. — Фу…
Доктор осторожно взял его за руку.
— Послушай меня внимательно, хорошо?
Гриша смотрел мимо него.
— Взрослые иногда болеют не только телом.
Доктор говорил медленно и очень спокойно.
— Бывает такая боль внутри, с которой человек перестаёт справляться. И тогда начинает видеть мир неправильно. Будто выхода больше нет.
Гриша нахмурился и наконец посмотрел ему в глаза.
— Он написал мне… — тихо сказал мальчик. — Написал, что я его не брошу… А потом…
Он растерянно замолчал.
Доктор достал из блокнота сложенный белый лист — письмо Захара.
— Да. Мне его передали.
Гриша протянул руку —
и тут же убрал обратно.
Пальцы сжались в кулак на колене.
Доктор осторожно положил письмо на край стола.
Ровно посередине между собой и мальчиком.
Гриша не взял его.
Но и не попросил убрать.
— Но ты должен понять одну вещь. Очень важную.
Доктор чуть подался вперёд.
— Люди не делают такое из-за детей. И не делают такое потому, что их плохо любили.
Гриша сидел неподвижно.
— Это не твоя вина, — твёрдо сказал доктор. — Ни в каком месте не твоя.
Мальчик резко замотал головой.
— Ему не тяжелее, чем мне!
— Я знаю, что тебе сейчас очень больно, — спокойно ответил доктор. — Но у дедушки за несколько дней рухнула вся жизнь сразу. Иногда человек в такой боли перестаёт понимать, что с ним происходит.
— Я тоже перестану?.. — всхлипнул Гриша.
Доктор покачал головой.
— Нет.
Он придвинулся чуть ближе.
— Сейчас тебе кажется, что эта боль навсегда. Но это не так. Ты будешь жить дальше, слышишь? Даже если пока не понимаешь как.
Гриша кивнул.
Потом посмотрел на Сергея.
Тот стоял у стены весь мокрый от слёз.
— Можете меня забрать?.. Я…
Гриша оборвался на полуслове.
Уставился в пол.
Вера Александровна сразу шагнула вперёд.
Мальчик медленно разжал пальцы.
Ладони соскользнули с колен.
Доктор успел подхватить его раньше, чем он ударился об пол.
— Я заберу его к нам, — Сергей подошёл ближе и осторожно взял мальчика на руки.
— Таблетки только возьмите, — медсестра быстро сунула ему в карман маленькую картонную коробку.
Она оглянулась на стол, взяла письмо Захара и молча вложила Сергею в свободную руку.