Свет ложился на кровать полосами через стеллаж, расчерчивая одеяло бледными прямоугольниками. Гриша лежал, наполовину укрывшись, и сжимал в руках плюшевого медведя. Рядом тихо посапывал Саша. Из кухни тянуло лёгким запахом какао с молоком, а за окном шелестели деревья и пели птицы.
Гриша открыл глаза и какое-то время просто смотрел в стену. Потом глубоко вдохнул. Белая майка слегка помялась на плечах.
Он осторожно отложил мишку и поднялся. Заправил кровать, взбил подушку и усадил медведя у изголовья. Потянулся и оглянулся. Саша спал лицом к нему, раскинувшись поверх одеяла, и оставил на наволочке маленькое мокрое пятно. Гриша тихо усмехнулся.
Сходил в ванную, оделся и вышел на кухню.
Паша сидел у края стола, напротив Коли. Оба подняли головы.
— О, ранняя пташка, — усмехнулся Коля. Он сразу поднялся, достал кружку и налил какао из турки. Поставил перед Гришей. Тот сел за стол и сонно потянулся к горячей керамике.
— Досталось тебе вчера, — негромко сказал Паша. — Простишь меня?
Гриша поднял на него глаза. Зевнул, улыбнулся и кивнул. Паша тоже повеселел, но почти сразу стал серьёзным.
— Если что-то нужно будет — просто скажи. Всё, что смогу, сделаю. Понял?
Гриша замер, обхватив ладонями кружку. Поднял голову.
— Шарик.
Паша выпрямился и уставился на Гришу. Потом переглянулся с Колей. Тот не выдержал и фыркнул в кулак.
— Какой ещё шарик? — засмеялся он.
— Любой, — пожал плечами Гриша. — Просто шарик.
— Воздушный, что ли? — Паша всё ещё смотрел с недоверием. — В смысле… не игрушка? Не смешарик? Просто шарик?
Гриша молча кивнул, не поднимая головы. Поднёс кружку ближе и осторожно подул на какао.
— Прикольный ты всё-таки парень, — выдохнул Коля.
Гриша посмотрел мокрыми глазами и сказал:
— А вёл себя как урод.
Паша сидел нахмурившись.
— Гриш, либо рассказывай нормально, либо не мучай себя. Ты уже свой. Мы тебя не бросим.
Гриша закивал. На стол закапали слёзы, собираясь в маленькую блестящую лужицу. Он шумно втянул носом воздух.
— Я в тот день сидел играл… дедушке не помогал… с мамой вообще…
Он резко замолчал. Поднял глаза на Пашу.
— Я её обокрал.
Последние слова прозвучали почти шёпотом. Голос начал срываться.
— Она написала, что я её сильно подвёл… А потом умерла.
Гриша судорожно вдохнул.
— Просто написала… и умерла.
В кухне стало тихо.
— Деньги взял, — Гриша смотрел в одну точку, голос стал ровным и каким-то пустым. — Хотел казаться крутым… я Костику завидовал.
Паша прикрыл ладонью лицо и выдохнул.
— Тот мажором был? — спросил Коля.
Гриша сразу замотал головой.
— Потому что его любили, — он поднял глаза. — Мне хотелось быть лучше него.
Паша убрал руку от лица.
— У тебя же были дедушка и мама…
— Были, — протянул Гриша. — Только мама редко приезжала. Раньше каждые выходные приезжала… а потом уже нет.
Он вдруг оживился, будто поймал воспоминание.
— В тот раз вообще на своей машине приехала.
Гриша посмотрел в кружку. На какао начала собираться белёсая плёнка.
— Отца я почти не знал, — криво усмехнулся он. — Она нас познакомила, когда мне двенадцать было. Потом ещё один раз видел.
— Не понял, — нахмурился Паша. — Ты типа, только раз украл?
Гриша замотал головой.
— Нет… Я постоянно у неё воровал. Сначала кольца всякие таскал… — он опустил глаза и вдруг коротко усмехнулся. — Закапывал их у деда в грядках.
Коля не выдержал и фыркнул в кулак.
— Она ругалась, — продолжил Гриша. — Мне обидно было…
Он посмотрел в окно. За дубовыми ветками медленно качался солнечный свет.
— Но она хотя бы вот тут была… — Гриша вытянул руку рядом с собой. — Рядом.
Он сглотнул и уставился в окно.
— И всегда одно и то же: «Верни».
На последнем слове голос дрогнул.
— Она меня почти не обнимала… но… — Гриша резко замотал головой. — Я сам не понимаю, почему мне даже это нравилось.
Он обвёл кухню взглядом.
— Я вот здесь оказался… и больше не могу притворяться. Не могу.
Гриша резко заплакал и уткнулся лбом в скрещённые на столе руки.
Паша сжал губы.
— Слушай… — начал Коля и осёкся, потёр переносицу. — Ты это… не притворяйся, понял? Не надо.
В кухне повисла пауза. Гриша тихо всхлипывал, уткнувшись в рукава.
Паша заговорил не сразу. Он смотрел в стол, и лицо его медленно менялось — ушла привычная усмешка, проступило что-то тяжёлое, спрятанное глубоко внутри.
— А меня любили, — сказал он.
Гриша приподнял голову.
Паша откинулся на спинку стула и прищурился, будто вглядываясь во что-то на потолке.
— Знаешь, у мамы была такая дурацкая привычка… Она меня везде с собой таскала. Вообще везде. Я злился даже. Думал: ну куда опять?
Он осёкся. Провёл ладонью по лицу, от лба к подбородку, будто стирая что-то невидимое.
— Короче, любила. Сильно.
Улыбка исчезла. Он положил ладонь на грудь, чуть сжал пальцы на ткани футболки.
— Потом бабушка умерла. А следом мама.
Паша замолчал. Тишина в кухне стала плотной, осязаемой.
— Инфаркт.
Он опустил глаза.
— Меня к другой бабушке отвезли. А она прямо сказала: «не нужен».
Паша пожал плечами — резко, сухо.
— Ну и всё. Больше идти было некуда.
Коля молча отвёл взгляд. Гриша застыл, не решаясь пошевелиться.
— А, попрощаться… Я не успел, — Паша задумчиво посмотрел в окно. Голос его звучал почти буднично, и от этого становилось ещё страшнее. — Проснулся уже поздно. Мне в школе давно быть надо было… часов десять, наверное. Мне девять.
Он коротко усмехнулся.
— Я полночи за компьютером сидел.
Паша опустил взгляд в кружку. Помолчал.
— Ну встал… пошёл к маме в комнату.
Он вдруг замолчал надолго. Коля замер, Гриша перестал дышать. Слышно было только, как на улице далеко-далеко прошумела машина.
— А дверь тяжёлая такая… старая. Толстенная.
Паша показал ладонями ширину — сантиметров десять, не меньше.
— Я её до сих пор помню.
Он опять замолчал. Потом заговорил глуше, медленнее:
— Скрип ужасный был… А мама на полу лежала. В шёлковом ночном платье.
Губы у него дрогнули. Скрещённые на столе руки слегка тряслись.
— Я тогда вообще не понимал, как это всё… работает. Думал, спит просто.
Паша судорожно вдохнул.
— Пытался разбудить. Она холодная уже была.
Он опустил голову. Каждое слово теперь падало отдельно, с трудом.
— Я одеяло с кровати стащил. Накрыл её. Подушку под голову подложил.
Коля смотрел в стол не моргая. Гриша сидел, прижав ладонь ко рту.
— А сам рядом сел и тихонько тряс её.
Паша резко выдохнул через нос.
— Я просто никогда раньше мёртвых не видел.
Он устало потёр локоть. Голос стал совсем тихим, почти шёпотом:
— И честно… не знаю, что бы было, если бы соседка не пришла.
На последних словах он вдруг тепло улыбнулся — так неожиданно, что Гриша поперхнулся воздухом и закашлялся в кулак.
— У неё ключи были. Она к нам часто заходила. Бабушка совсем старенькая. — Паша усмехнулся мягче. — Когда мама в смены уходила, она мне постоянно готовила.
Он опять замолчал. Протёр глаза тыльной стороной ладони, быстро и почти незаметно.
— Блин… как она там сейчас…
Никто не ответил. Коля задумчиво крутил кружку с какао. Гриша смотрел в окно, прикусив губу.
Паша медленно гладил пальцами локоть.
— Вот по ней почему-то скучаю сильнее всего. — Он нахмурился. — Даже имени вспомнить не могу.
— Семь лет прошло, — тихо буркнул Коля. — Не удивительно.
Паша кивнул.
— Угу. Ну вот тогда меня сюда и забрали.
За окном на карнизе соседнего дома сидела стайка чёрных птиц. В ряд, будто грелись на солнце. Ниже тянулась красноватая кленовая аллея. За ней — шоссе, по которому без остановки проносились машины.
Гриша долго смотрел в облака. Одно из них напоминало пикирующую птицу.
Он тихо выдохнул и повернулся к ребятам.
— Вам стало… — Гриша запнулся, мотнул головой, — легче?
Коля тихо улыбнулся Грише.
— Сейчас уже легче. Раньше я вообще говорить не мог. Меня спрашивают: «Как дела?» А я рот открываю — и тишина. Просто воздуха нет.
Гриша повернулся к Паше.
Паша заговорил не сразу. Он смотрел в окно, у него дёргалась щека.
— Я это вообще… — он запнулся, сглотнул. — Короче, пока больно. До сих пор.
Он поднял глаза на Гришу и посмотрел долгим, тяжёлым взглядом.
— Когда просыпаюсь иногда, мне всё ещё девять. И я всё ещё иду открывать эту дверь.
К завтраку постепенно собралась вся группа.
Дима пересел на стул Тимура, а свой старый поставил к стене — чтобы больше не развалился.
Мальчики быстро поели,
помогли убрать посуду
и разошлись кто куда.
Гриша с Марком сидели в комнате за настольной игрой.
Только Марку наконец начало везти, как в дверь постучал вернувшийся от доктора Саша.
— Ты следующий, — сказал он, кивнув Грише. — Проводить?
— Не-а.
Гриша поднялся и сунул карты Саше.
— Удачи. Я тут красиво проигрываю.
Он усмехнулся и вышел из комнаты.
На лестнице постоянно попадались другие мальчишки:
старше,
младше,
выше,
ниже.
Кто-то бежал вверх,
кто-то сидел прямо на ступеньках.
На середине пролёта темноволосый мальчик вдруг толкнул Гришу плечом и что-то зло буркнул себе под нос.
Гриша сразу вжался в стену и молча проводил его взглядом.
Только когда тот скрылся наверху, плечи опустились.
Он продолжил спускаться.
Внизу было шумно.
За столами сидели ребята,
младшие катали по полу жёлтые пластмассовые машинки.
Один мальчишка носился с разноцветным картонным самолётиком, вытянув руку вперёд и радостно гудя.
Но внимание Гриши зацепилось совсем за другое.
На дальнем подоконнике сидел мальчик примерно его возраста.
Весь в чёрном:
толстовка с натянутым почти до глаз воротом,
тёмные штаны с кучей карманов.
Из-под капюшона тянулся белый провод наушников.
Телефон лежал в руках.
Мальчик плакал.
Тихо,
почти неподвижно,
но плечи вздрагивали так сильно, что это было видно даже из коридора.
Гриша остановился.
Оглянулся по сторонам.
Никто будто не замечал плачущего мальчика.
Он тяжело выдохнул и всё-таки свернул направо — к кабинету врача.
Кабинет был всё тем же.
Доктор выпрямился и махнул рукой, предлагая зайти.
— А мы с тобой толком даже не познакомились.
Он взял блокнот с ручкой, обошёл стол и сел в кресло.
Гриша устроился на кушетке:
руки скрещены,
ноги плотно сжаты,
взгляд — в окно.
Доктор некоторое время молча наблюдал за ним.
Потом аккуратно положил ручку поверх блокнота.
— Я тебя чем-то обидел?
Гриша не ответил.
За окном лежала тень от дуба.
Солнце сюда почти не попадало.
Звуки из коридора сюда не доносились.
Только монотонно гудела лампа под потолком,
да палец доктора тихо постукивал по ручке.
— Гриша, — спокойно сказал он, — если я тебя чем-то задел — ты уж прости старика. Наверняка по глупости.
— Нет, — быстро замотал головой мальчик. — Не обидели.
Он помолчал.
— Я просто не хочу разговаривать. Можно я пойду?
Доктор чуть подался вперёд.
— Но ты ведь сейчас со мной разговариваешь.
Гриша посмотрел на него,
потом молча отсел дальше — почти к самому краю кушетки —
и снова отвернулся к окну.
Доктор задумчиво прокашлялся.
— Может, тогда о книжках поговорим?
— Я вообще ни о чём не хочу говорить, — процедил Гриша.
Он уставился на тёмную щель под креслом возле стола.
Прикусил нижнюю губу.
И только потом быстро покосился на доктора.
Тот сидел нахмурившись и крутил в пальцах колпачок от ручки.
— Когда я только начинал работать, мне всё время было страшно.
Гриша покосился на него.
— Знаешь, чего больше всего боится молодой врач?
Мальчик замотал головой.
— Что ему ничего не расскажут.
Гриша нахмурился.
— В смысле?
Доктор покрутил ручку в пальцах.
— Иногда, чтобы помочь человеку, нужно сначала понять, как он живёт.
Он говорил спокойно, будто размышлял вслух.
— Как смотрит на мир. Как спит. Чего боится. О чём думает.
Пауза.
— И я всегда боялся, что однажды передо мной сядет мальчишка, который будет молчать.
Доктор поднял глаза на Гришу.
— А ему уже плохо.
Он пожал плечами.
— Не потому что плохой. Просто страшно кому-то довериться.
Гриша поёрзал на кушетке и опёрся ладонями о край.
Доктор внимательно следил за ним.
— А потом кризис, — тихо продолжил он. — Человеку плохо, а никто даже не понимает почему.
Он нахмурился.
— И как тогда помочь? Как случайно не сделать хуже?
Гриша отвёл взгляд.
— Поэтому вы хотите, чтобы я что-то рассказал?
— Да, Гриш, — кивнул доктор. — Я здесь не для того, чтобы делать тебе больно.
— Да у меня всё нормально.
Он задумался.
— С ребятами подружился… почти со всеми. Гуляли вот.
— С Марком и Сашей? — доктор быстро что-то записал в блокнот. — Как тебе Марк? Не ругались?
Гриша вдруг усмехнулся.
— С Марком?
Он даже голову поднял.
— Да он вообще тихий. Чего с ним ругаться?
— Нравится, значит?
Кушетка тихо скрипнула.
Гриша на секунду поднял брови и посмотрел на доктора.
— Э… в смысле?
— Ну, как человек. Как друг.
Доктор слегка кивнул.
— Ну да, — пожал плечами Гриша. — Нормальный парень. Спокойный.
Он задумался.
Поднял глаза к потолку.
— Только иногда какой-то…
Гриша замолчал, подбирая слово.
Потом посмотрел на доктора.
— Будто не здесь.
Раздался тихий щелчок.
Доктор большим пальцем снял колпачок с ручки и чуть приподнял очки указательным пальцем.
— Гриш, а себя ты как описал бы?
Он улыбнулся уголком губ.
— Так же коротко, как Марка.
Гриша сразу заёрзал.
Кушетка снова скрипнула натянутой кожей.
Мальчик замер.
— Да нормальный я, — едва заметно дёрнул плечом. — Наверное, только вопросами всех достаю.
Он коротко усмехнулся.
— У меня вечно всё вырывается раньше, чем подумаю.
Быстро улыбнулся и посмотрел в окно.
— А так… не знаю. Как все.
Гриша поднял глаза на доктора.
Пальцы сжали край майки.
Он отвернулся не сразу —
будто тянул время.
А потом резко перевёл взгляд обратно к окну.
— Ладно, не хочешь — не говори.
Гриша резко повернулся к доктору.
— Вы сами сказали, что этого боитесь.
Он дёрнул плечом и развёл руками.
— А теперь говорите, что можно молчать.
Доктор вдруг усмехнулся и хлопнул ладонью по блокноту.
— Хитро.
Он откинулся в кресле.
— Но вообще моя задача — помочь тебе.
Доктор начал загибать пальцы.
— Чтобы ты себя не винил. Чтобы смог принять то, что случилось. Чтобы…
— Ой, всё!
Гриша резко вскочил с кушетки.
— Что значит «принять»?! Чего я не принимаю?!
Он быстро подошёл к двери и распахнул её.
На секунду обернулся.
Доктор сидел в кресле и едва заметно улыбался.
Гриша нахмурился ещё сильнее —
и вышел.
Гриша шёл медленно по светлому коридору.
Шум из зала становился всё громче.
Он на секунду остановился,
поднял голову
и прислушался.
В зале было по-прежнему шумно.
Гриша сразу посмотрел на дальнее окно.
Подросток в чёрном всё так же сидел один на подоконнике.
Не двигался.
Только иногда едва заметно вздрагивали плечи.
В углу стоял большой глиняный горшок с комнатным растением.
Широкие каплевидные листья тянулись к свету, белёсые прожилки блестели на солнце.
Неподалёку высокий мальчишка стоял на стуле и вешал рисунок на стену.
Воспитательница придерживала его рукой за спину.
Подойдя ближе, Гриша понял, что это даже не рисунок, а почти настоящая картина:
деревенский дом,
частокол,
человек в огороде,
маленький ребёнок возле велосипеда.
Рядом несколько мальчишек спорили из-за какого-то хода в игре.
Перебивали друг друга,
возмущённо вскрикивали,
махали руками.
Воспитательница обернулась на шум и поморщилась,
но ничего не сказала.
Потом заметила Гришу.
— Красиво, правда?
Гриша посмотрел на неё.
Седые пряди в аккуратном каре,
глубокие морщины возле глаз,
маленький нос
и очень широкая улыбка.
— Это он нарисовал?
Гриша кивнул на мальчика на стуле.
— Да-а… — протянула воспитательница почти с гордостью.
Она продолжала смотреть на картину,
одной рукой придерживая мальчика,
а вторую прижимая к груди.
На стене висели и другие работы.
Все — похожие:
по мазкам,
по плотной краске,
по выпуклой шероховатой поверхности бумаги.
Гриша пошёл вдоль стены.
На одной картине тянулось бескрайнее поле:
кедровый островок,
река,
часовня.
Всё было завалено снегом.
На ветках кедров лежали мягкие белые шапки,
будто маленькие облака опустились прямо на деревья.
Гриша перевёл взгляд дальше —
и вдруг замер.
С портрета смотрела женщина в платке.
Блестящие глаза,
мягкая улыбка,
ямочки на щеках.
Гриша подался ближе к портрету. Морщины были объёмными, из плотной краски — будто настоящие.
Будто женщина вот-вот заговорит.
На щеке застыла объёмная слеза.
Свет цеплялся внутри неё маленьким бликом, а неровный край выглядел так, будто капля только что скатилась.
В глазах дрожали тёплые отблески, похожие на свет свечей.
Из-под платка выбилась тонкая прядь волос — словно её только что машинально убрали рукой.
Фон был размытым:
тёплые пятна света,
будто отсветы камина в темноте.
И только в углу картины угадывался детский силуэт —
нечёткий,
почти растворившийся,
но почему-то сразу заметный.
— Это… — тихо сказал Гриша, не отводя взгляда. — Как вообще?..
— А-а… — воспитательница повернула голову. — Это уже Лёша рисовал.
Она быстро покосилась в сторону окна и продолжила уже тише:
— Его мама.
Гриша медленно перевёл взгляд на мальчика в чёрном.
Тот всё так же сидел на подоконнике,
не двигаясь,
с телефоном в руках.
— Он здесь часто сидит, — сказала воспитательница. — Смотрит на неё.
Гриша нахмурился.
Снова посмотрел на портрет.
Потом — на женщину.
— Сам нарисовал?..
— Да, — кивнула она. — Полтора года рисовал.
Мальчик наконец повесил картину, улыбнулся воспитательнице, взял стул и ушёл.
Лёха на подоконнике проводил его взглядом и едва заметно ухмыльнулся.
Воспитательница подошла к Грише со спины и мягко погладила его по шее.
Пальцы скользнули по пришитой лычке группы.
— Так он же твой одногруппник, — прошептала она, слегка наклонившись. — Иди. Ему, наверное, приятно будет поговорить со своим.
Гриша обернулся.
Женщина улыбнулась ему серыми глазами и пошла через зал к младшим.
Лёха сидел на подоконнике, наклонив голову к плечу, и рассматривал только что повешенную картину.
На запястье болтались разноцветные резиновые браслеты.
Гриша подошёл ближе.
— Она очень красивая.
Он кивнул на портрет женщины.
— Да… — тихо ответил Лёха.
Потом вдруг протянул руку.
— Я Лёха.
Пальцы у него были длинные, худые, с острыми костяшками под тонкой кожей.
— Гриша.
Он пожал руку.
— Тоже из двенадцатой «Б».
— А-а… новенький.
Лёха отвернулся к окну.
— Сочувствую тогда.
— Почему? — удивился Гриша. — Группа плохая?
— Да не… — Лёха пожал плечом. — Просто у нас у каждого своя жесть.
Он усмехнулся без улыбки.
— Лёва вот с родителями живыми. Его из-за Паши к нам перевели.
Лёху вдруг передёрнуло.
— Короче… весело.
Гриша нахмурился.
— А ты чего тут целыми днями сидишь?
Позади внезапно поднялся визг.
Трое мальчишек сцепились из-за игрушечного самосвала.
Самый младший лежал на полу, прижав машинку к груди.
Другой стоял рядом, насупившись и громко крича.
Третий пытался выдернуть игрушку из его рук.
Воспитательница уже быстрым шагом направлялась к ним.
Гриша только мельком оглянулся —
и снова посмотрел на Лёшу.
— Да чего тебе надо? — процедил Лёша.
— Ничего… просто…
Гриша запнулся.
— Странно всё как-то.
Лёха коротко фыркнул.
— Ага. Типа решил с изгоем подружиться?
Он наконец повернулся к Грише.
— Да каким изгоем-то?.. — растерянно выдохнул тот.
Лёха прищурился.
— Вот только не строй из себя дурачка.
Он резко ткнул Гришу в грудь ладонью.
Гриша не шелохнулся.
Только опустил взгляд туда, где его коснулись.
Потом снова поднял глаза.
Развёл руками.
— Чем я тебя успел обидеть?
Под глазами уже собирались маленькие блестящие слёзы.
Лёха тяжело выдохнул.
Плечи медленно опустились.
— Прости…
Голос сразу стал тише.
— Просто обычно все… шутят. Или прикалываются. Или обманывают.
По щеке скатилась слеза.
Лёха резко дёрнул за белый провод наушников.
Один наушник выпал из-под капюшона и звонко стукнулся о стекло.
— Шопен, — сказал он. — А то и так тошно.
Гриша помолчал.
Потом неожиданно спросил:
— Пойдём погуляем?
Лёха дёрнулся так, будто не расслышал.
— Со мной?
Он быстро замотал головой.
— В смысле… куда?
Гриша вытер глаза краем майки.
— Не знаю.
Он пожал плечами и показал на зимнюю картину с часовней.
— Я только один раз гулял. Вон туда ходили.
Лёха юрко спрыгнул с подоконника и сразу принялся отряхивать колени,
будто успел где-то испачкаться.
Потом резко выпрямился и уставился куда-то за спину Гриши.
Тот обернулся.
Коля с Пашей, озираясь по сторонам, заходили в какой-то кабинет.
— Чего это они? — кивнул Лёха.
Гриша пожал плечами.
Они пошли к выходу.
У двери стоял тёмный стол,
такой же стул
и высокий металлический шкаф с ящиками.
Охранник лениво жевал колпачок от ручки и держал перед собой развёрнутую газету.
Ребята прошли мимо,
тяжёлая входная дверь скрипнула —
и в лицо сразу ударил тёплый воздух.
Солнце висело высоко в почти лазурном небе,
окружённое светлыми кольцами.
Откуда-то тянуло выпечкой,
горячим асфальтом,
сухой древесиной
и терпкой горечью желудей.
Лёха шёл сгорбившись, голова постоянно поворачивалась то влево, то вправо.
Гриша, наоборот, поднял голову к солнцу и щурился от света.
— Блин… обожаю лето.
Лёха невольно выпрямился чуть сильнее.
— Ну да… — тихо хмыкнул он. — Кто его не любит.
Лёха придерживал калитку и стоял весь сжавшийся.
Постоянно кусал губы,
будто сдирал с них кожу.
Из-под опущенной головы то и дело косился на отстававшего Гришу.
— Ну чего ты так плетёшься? — недовольно буркнул он.
— Прости.
Гриша быстро проскочил через калитку.
Они пошли рядом по тихой улице.
Вокруг тянулись маленькие двух- и трёхэтажные дома,
и только одна далёкая высотка поднималась над ними где-то впереди.
Слева стоял тёмный деревянный дом,
будто собранный из тонких брёвен.
Стены почти чёрные,
как мокрая дубовая кора,
а оконные рамы — белые-белые.
За низким заборчиком росли ирисы,
люпины
и ещё не раскрывшиеся пионы.
Следующий дом был совсем другим:
ровная светло-розовая стена,
аккуратный белый забор
и густые кусты спиреи.
Белые ветви тянулись во все стороны,
словно клочья летнего снега.
Из крайнего окна розового здания бабушка вышла на маленький балкон с белым кованым ограждением. На боковинах тянулась закреплённая леска, поблёскивая на солнце. Она опёрлась на перила и посмотрела на мальчишек.
— Лёшенька, — закричала она, — медок ты мой! — бабушка покачала головой. — Зайдёшь к старушке? Познакомишь с другом?
Лёша выгнулся как прутик и вскинул голову. Резко выпрямился и посмотрел на Гришу.
— Хочешь пирогов? — прищурился он с ухмылкой. — Старуха ничё так готовит, — тихо добавил Лёша.
И тут же покраснел.
— Стыдно вообще-то… А кто она?
— Бывшая воспитательница, — улыбнулся Лёша. — Трындец добрая, погнали?
Мальчика отчего-то потряхивало. Он пытался это скрыть: подпрыгивал на месте, махал руками, будто уговаривая. Гриша опустил плечи и кивнул.
— Сейчас! — крикнул Лёша и побежал за дом.
Двор выглядел будто чей-то участок. Большая беседка, рядом конёк на пружинке, карусель и берёзки с поникшими ветками и крупными тёмными листьями. Трава залезала на покрашенный бордюр и простиралась вдаль, к стройному ряду кирпичных гаражей.
Двое детей беззаботно гоняли на велосипедах. Девочка — на розовом, мальчик — на чёрном. Он без устали нажимал язычок звонка и смеялся.
Ребята подошли к проёму в подъезд. Старый, без двери. Отколовшиеся щепки торчали в стороны. Перед лестницей лежала и сама дверь — деревянная, массивная, с петлями, из которых торчали длинные ржавые гвозди.
Лёша стремительно забрался наверх и встретил Гришу у открытой железной двери. Из квартиры тянуло свежей выпечкой, сладковато-горьким запахом старых книг и хлоркой.
В коридоре вдоль стены тянулся огромный деревянный шкаф, заставленный книгами. Снизу — закрытые прозрачными дверцами секции, а дальше полки уходили почти под самый потолок. Напротив поблёскивали обои — будто глянцевые, с серебристыми узорами на бархатно-бордовом фоне.
Сверху по ним тянулись канделябры, похожие на чёрные когти, устремлённые к потолку. Гриша посмотрел на них и ужался.
Лёша по-хозяйски, вальяжно раскидывая руками, пошёл по коридору. Гриша остановился у входа, приподнял ногу и замер. С подошвы по бокам осыпалась сухая глина — как песок. Он шумно вдохнул, выдохнул и снял обувь.
Через несколько шагов мальчик повернулся к шкафу. На корешках книг красовались потёртости, небольшие выпуклые складки и местами выцветшая краска. Весь ряд на уровне глаз состоял из книг с немецкими названиями. Гриша читал их вслух, осторожно выговаривая слова с придыханием.
— Вот дела… — сказала бабушка.
Она стояла, обняв Лёшу двумя руками. Тот вжался в неё, пытаясь обхватить своими тоненькими руками в ответ.
— Немецкий знаешь? — голос у неё был бархатный, как тёплая вуаль.
— Дедушка учил… — кивнул Гриша. — Мы с ним… — он замялся, — иногда разговаривали на нём. Ну… по нечётным дням.
— Умно, — закивала бабушка. — Мудрый у тебя дедушка.
— Был, — хрипло выдавил Гриша.
И сразу прокашлялся, натягивая улыбку. Бабушка нежно отодвинула Лёшу от себя, улыбаясь до ямочек на щеках и чуть сдвинув брови.
— Медок, на кухне пирог с вишней, — она погладила его по волосам. — Иди покушай.
Лёша ничего не ответил, только кивнул и ушёл из коридора налево.
Бабушка подошла к замершему Грише. Тот смотрел на книгу Карла Густава Юнга — «Liber Novus». На тёмно-бордовом, почти чёрном корешке едва различался красный крест в круге, от которого расходились языки алого пламени.
Женщина провела по его пшеничным волосам тёплой рукой, слегка дрожащей от тремора, и улыбнулась. Гриша сперва ужался, но стоило ладони мягко скользнуть дальше, как он выдохнул и опустил плечи.
— Это великая работа, — она смотрела на ту же книгу, — но детям её читать не стоит.
Бабушка ласково улыбнулась и опустила руку ему на спину.
— Прости мне ошибку. Старая стала, отвыкла от трагедий, — тихо сказала она. — А вы всё так же по макушку в них.
Гриша прищурился, побегал глазами из стороны в сторону и наконец произнёс:
— Ничего… Ему там лучше.
— Верно, — кивнула старушка. — Пойдём морс пить? Будешь пирог?
Лёша сидел весь измазанный в красной начинке пирога. Даже кончик носа блестел розоватым вишнёвым цветом.
Бабушка стояла за Гришей, держа руки у него на плечах. Мягко подтолкнула к ближайшему деревянному стулу с мягкой сидушкой.
На столе стоял прозрачный стеклянный графин с морсом, большая деревянная подставка и тёмный металлический противень. Сам пирог был нежного древесного цвета, с чуть более тёмной косичкой по центру. На белую бумагу под ним упала вишенка, оставив красноватый сироп.
Женщина взяла бронзовую лопатку, отполированную почти до отражения света из окна, и отломила большой кусок пирога. Аккуратно положила его на белую фарфоровую тарелку.
— Вот, — она поставила тарелку перед Гришей, — сейчас вилочку дам, а ты пока морсика себе налей.
Гриша посмотрел на Лёшу, тот довольно улыбался и кивал на серебряный поднос на столешнице у стены. На нём стояли четыре хрустальных стакана, вытянутых вверх и поблёскивающих словно драгоценные камки. Мальчик протянул руку, нахмурился и остановился.
— Да чё ты, — Лёша быстро схватил стакан и поставил перед Гришей.
— А это можно разве? — уставился он на стакан и перевёл взгляд на бабушку у раковины.
— Конечно, — она подошла с вилкой, — для чего ж они ещё нужны?
— Не знаю, для красоты? Дедушка не позволял такие стаканы брать из сервиза…
— А у меня можно, — улыбнулась бабушка и переставила стакан ближе к мальчику, — перед кем мне тут красоваться-то?
— Это только для красоты нельзя было трогать? — спросил Гриша. — В смысле… почему некоторые не разрешают?
— Моя матушка, — бабушка села на стул, — доставала их только на Новый год. Ах, ещё на дни рождения. В то время, советское, это было очень дорого.
— А сейчас? — тихо спросил Гриша и надломил вилкой кусочек пирога.
— Сейчас и хрусталь-то не нужен, — она положила руки поверх фартука. — Нынче и стаканы на любой вкус есть, да ещё и красивее бывают.
Бабушка улыбнулась и налила себе морса.
Лёша доел пирог и потянулся за следующим куском. Бабушка тут же хлопнула его по рукам, взяла лопатку и сама переложила пирог ему на тарелку.
— В гостях, как и у себя дома, — мягко проговорила она, — старайся проявлять культуру. Сперва лучше спросить. И не тянись к горячему пирогу руками.
— Простите, баба Люб, — улыбнулся Лёша и тяжело выдохнул, уставившись в тарелку.
— Ты художник, — продолжала она. — Видишь мир в красках. Поэтому старайся относиться к нему с уважением.
Она поставила локоть на стол и уложила щёку на сложенные ладони.
— Он вообще гений, — скомканно произнёс Гриша, не дожевав пирог. — Вы бы видели, как он маму нарисовал!
Лёша усмехнулся так резко, что изо рта вылетели крошки. Бабушка тоже усмехнулась, протянула белое вафельное полотенце и вытерла ему губы.
— Да уж видела. Сколько ошибок мы с ним нахватали… — она посмотрела на Гришу. — Это ведь он в двенадцать лет нарисовал.
Гриша резко выпрямился и вытаращил глаза. Даже жевать перестал — сидел с надутыми щеками, как хомяк.
Тяжело проглотил, быстро запил морсом и почти выкрикнул:
— Вы шутите?!
— Да куда мне шутить? — усмехнулась бабушка. — Сама его учила.
Лёша сдавленно угукнул и покраснел.
— Я всегда рисовал, — сказал он. — Лет с шести.
— Офигеть… Ну, в смысле, я тоже рисовал в шесть лет… — Гриша неловко почесал затылок.
— Гуашью? — спросил Лёша.
— Фломастерами, — замотал головой Гриша. — Ну… я как-то маму нарисовал, а она обиделась.
Он вспыхнул и отвернулся.
— Да ладно тебе, — Лёша откусил кусок пирога, который опять держал руками. — Если захочешь, баба Люба и тебя научит.
— Не, — Гриша посмотрел в глаза бабушке, — мне уже давно не нравится.
— Не нужно быть художником, чтобы наслаждаться красотой, — сказала бабушка, глядя куда-то в потолок.
Лёша сидел весь измазанный в красной начинке пирога. Даже кончик носа блестел розоватым вишнёвым цветом.
— Да-а, — бабушка взглянула на Гришу и рассмеялась, — так, ну-ка, бегом умываться!
Мальчишки убежали в ванную. Лёша выскочил оттуда первым. Гриша последовал за другом и вошёл в большой зал. В самом его конце находился балкон с дверцей и окном. Медово-апельсиновый свет разливался по стенам, деревянной тумбочке и белой кружевной салфетке на старом телевизоре.
Из открытой двери тянуло ёлочными иголками, разморёнными на жаре, влажной корой и чем-то цветочно-медовым.
Справа стоял угловой диван из жёлтого вельвета, на котором лежали четыре маленькие салатовые подушки. Рядом — журнальный столик с раскрытой энциклопедией и старенький пульт, обтянутый полиэтиленовым пакетом.
Слева висели фотографии, развешанные в хаотичном порядке. Некоторые — чёрно-белые, ниже — цветные. На одной из них маленький Лёша, перемазанный взбитыми сливками, смеялся в праздничном конусном колпаке. Бабушка Люба стояла рядом и тоже смеялась, прикрыв глаза.
Под фотографиями высился стол метра в три длиной. На дубовой столешнице были разбросаны плотные листы, испачканные краской и карандашными линиями, а ближе к стене лежала стопка другой бумаги — пожелтевшей, напоминавшей старые библиотечные полки.
— У меня творческий бардак, — бабушка подошла к Грише и погладила его по спине.
— А… это, — он показал на стопку пожелтевших листов, — старая бумага?
— Хы, это крафтовая бумага! — усмехнулся Лёша.
— Нравится? — бабушка взяла стопку и протянула Грише. — Можешь взять.
Мальчик осторожно вытянул один лист — плотный, шершавый на ощупь — и сразу свернул его в трубочку.
— Офигеть! — воскликнул он, подняв свёрнутый лист вверх. — Прям как свиток! Мне для письма… — он осёкся и опустил голову. — Точно можно?
— Точно, — улыбнулась бабушка.
Напротив Гриши висела относительно современная фотография. Бабушка на ней выглядела лет на десять моложе. Рядом стояли маленький ребёнок и красивый мужчина в спортивном костюме. Со связанных шнурком боксёрских перчаток, висевших у него на плече, покачивались кисти.
— Это сын ваш? — громко спросил Гриша, оборачиваясь.
— Не будем… об этом, — она покачала головой, сжав губы, и отошла к дивану.
— Баб Люба, мы тогда побежим! — крикнул Лёша уже из дверей.
Гриша неловко дёрнулся, будто хотел поклониться, попрощался и выбежал за другом.
— Пипец, — Лёша встретил Гришу на первом этаже у выхода. — Ты зачем старухе напомнил?
— Чё? — Гриша спрыгнул с лестницы и вышел следом.
— Да этот козёл… — Лёша сплюнул вбок. — Выгнал её из квартиры. Она почти год у нас спала, пока не купила эту.
— Как выгнал?.. — остановился Гриша. — Не понял.
— У него жена чокнутая была. Всё с бабой Любой ссорилась, — он кивнул наверх. — Поссорились — и всё.
— Бред какой-то, — усмехнулся Гриша. — Ты выдумал небось.
— Не-а, — Лёша замотал головой. — Она сама как-то рассказала.
— А ты вообще давно её знаешь?
Мальчики свернули за угол, где росла сирень. Запах стоял густой, тяжёлый, смешиваясь с далёким хвойным воздухом.
Гриша замотал головой. Ещё раз, сильнее и дольше.
— С первого дня, — Лёша пнул ногой пустоту.
— Понятно…
— С девяти лет, — усмехнулся он. — Я здесь уже пять лет.
— Жесть. Разве маленьких не забирают? — Гриша округлил глаза.
— Меня нет, — Лёша пожал плечами и пошёл вперёд.
Возникла пауза. Под пение птиц мальчишки перешли дорогу и двинулись прямо — к высотке.
— У тебя как родители умерли? — внезапно спросил Лёша.
— Авария, — бросил Гриша и отвернулся.
На первом этаже в распахнутое деревянное окно выглядывала женщина лет пятидесяти. Она смотрела на двух малышей в песочнице напротив. Гриша встретился с ней взглядом и, слегка кивнув, ускорил шаг.
— Тебе больно? — продолжал Лёша.
— К чему ты? — буркнул Гриша, отгоняя назойливого комара.
Лёша быстро догнал его и встал перед ним. Нагнулся. Гриша опустил голову ещё ниже.
— Ну? Больно! И что? — топнул ногой Гриша.
— Давно? — Лёша уже шёл спокойно, сбоку.
— Нет, — Гриша посмотрел на друга. — К чему ты всё это?
— Не знаю, — тот дёрнул плечом. — Я просто ненормальный какой-то.
— Чё?
Рядом проехал автобус с открытой задней крышкой. Он остановился метрах в двадцати — у остановки. Металлический скрежет и звук, похожий на трещотку, разлетались по округе.
— Мне не было больно, — Лёша опустил голову. — Мамка умерла — и пофиг.
— Ага, — усмехнулся Гриша. — Поэтому рисуешь её.
— Ну вообще-то это по фотографии, — тихо сказал он. — Ну… лицо.
— И что? Это плохо?
— Не-е, — Лёша замотал головой. — Просто я сам ничего такого не чувствую. Типа… — он сплюнул вбок. — Пытался понять, как это — любить.
— Не понял, — уже тихо спросил Гриша. — Ты не любил маму?
— Не-а. Даже не помню её. Говорю же, — он поднял глаза на Гришу, — только по фотке.
— Не понимаю. Если ты не помнишь, то почему тогда изгой и плачешь?
Лёша прищурился и криво усмехнулся.
— Я всех бешу, — он выпрямился и поднял подбородок. — Мне это нравится.
— Бесить?!
— Ага. Прикольно же?
— Нет, — замотал головой Гриша. — Мне вообще не понравилось, — он махнул рукой назад.
— Ну вот и ты уйдёшь, — усмехнулся Лёша.
— Да просто перестань доставать — и всё, — развёл руками Гриша.
Мимо прошла женщина в белой юбке и голубой блузке. За ней тянулся запах апельсина, пряной вишни и древесного парфюма. Гриша быстро оглянулся — и врезался в неожиданно появившегося мужчину.
— Вот баран, — тот оттолкнул Гришу. — Чего несёшься, урод?
Гриша упал, опёрся руками об асфальт и снизу вверх смотрел на мужчину.
Сзади на того напрыгнул Лёша и сильно укусил за плечо.
Мужчина грязно выругался, пытаясь скинуть Лёшу с плеча, и закрутился на месте.
Лёша быстро спрыгнул, схватил Гришу за руку и побежал во двор.
Мальчишки забежали за гаражи. Гриша тяжело дышал и, широко раскрыв глаза, смотрел на смеющегося Лёшу, который то и дело выглядывал из-за угла.
— Всё, смылись! — улыбался тот во весь рот.
— Страшный пипец! — Гриша присел на землю, спиной к стенке гаража. — Ты видел, какая борода?
— Хы! — Лёша повернулся к нему. — Чем больше слон, тем легче кусать!
Гриша уже дышал спокойнее. Приподнялся на корточки и поморщился, потирая алую ссадину на локте.
— Зачем ты… — он осёкся. — Спасибо.
— Страшно? — Лёша внимательно уставился на него.
Гриша мелко подрагивал. Посмотрел на Лёшу, отвёл взгляд и пожал плечами.
— Пошли тогда в медпункт зайдём, — нахмурился Лёша. — А то ещё сдохнешь от потери крови, — он кивнул на размазанную по локтю кровь.
Гриша вскинул брови, посмотрел на друга и покачал головой.
— Ладно. Пошли.
В зале было неожиданно тихо: за столами никого, только двое мальчишек на диване смотрели что-то на планшете и дёргали ногами.
Лёша проводил Гришу до медпункта.
Кабинет оказался кристально белым. Пара железных шкафов с прозрачными дверцами и склянками внутри, несколько стульев, кушетка и какой-то аппарат на треноге. В воздухе стоял сухой запах ваты, бинтов, йода и спирта.
— Чего тебе? — спросила женщина из-за стола.
— Не знаю… — Гриша стоял, держась за локоть и опустив голову. — Поранился.
Женщина поднялась и подошла к мальчику.
— Обычная ссадина, — отмахнулась она и пошла к шкафчику.
Достала вату, пропитала её какой-то жидкостью и вернулась обратно. Гриша поморщился, тихо зашипев. На ранке выступила белая пенка.
— Хочешь, могу ещё зелёнкой помазать? — спросила женщина, дуя на ссадину.
Гриша улыбнулся и замотал головой.
— Тогда всё, — она привстала и выбросила ватку в жёлтое ведёрко. — Иди.
Гриша поблагодарил и быстро выбежал в коридор. Лёшка сидел на полу и выщипывал катышки из чёрных штанов. Поднял голову на друга и спросил:
— Всё?
— Ага, — кивнул Гриша. — Чё, куда?
— Жрать, — мальчик показал экран телефона. — Обед уже идёт.
— Ой, — дёрнулся вперёд Гриша.
Но почти сразу остановился и обернулся на Лёшу. Тот поднялся, отряхнул штаны, выпрямился и, улыбаясь, пошёл следом.
— Я думал, убежишь один.
Гриша коротко улыбнулся, легко коснулся его плеча, и они побежали наверх.
Уже в коридоре стало понятно, что на кухне кого-то отчитывают. Голос Веры Александровны рывками обрывал оправдания воспитателя.
Ребята зашли внутрь.
Никто не ел. Паша с Колей стояли у стенки, остальные сидели за пустым столом.
— А, вот теперь все, — директриса показала мальчикам занять места. — Теперь я хочу знать.
Она обвела взглядом всю кухню, сжав губы.
— Кто надоумил этих двух балбесов, — она повернулась к смеющимся мальчишкам у стены, — воровать, чёрт его дери, шарики?!
Вера Александровна потрясла целой связкой разноцветных шариков.
Паша увернулся от подзатыльника, и по кухне пробежали смешки.
Все молчали. Гриша ёрзал на стуле и, оглядевшись, поднял руку.
— Не сейчас, — отмахнулась директриса.
Повисла пауза. Некоторые уже давили смех, а Лёва даже не пытался — тихонько подхихикивал себе под нос.
— Значит, продолжаем, да? — Вера Александровна опустила руку. — Только недавно мы говорили о доверии…
— Это я попросил шарик, — сказал Гриша, опустив голову.
Наступила тишина. Кто-то сзади прошептал:
— Бред…
Гриша обернулся, прищурившись посмотрел на Диму, а потом снова повернулся к директрисе.
— Это правда! Мне он нужен…
Мальчик сглотнул и отвернулся к окну. Лицо его покраснело, взгляд заметался.
— Зачем он тебе нужен? — вкрадчиво, чуть повышая тон, спросила Вера Александровна.
— Чтобы письмо отправить, — выдохнул Гриша и посмотрел на неё. — В зенит.
Кухня наполнилась смешками, ёрзаньем и тихими перешёптываниями.
И вдруг раздался звонкий голос Лёвы:
— А чё такое зенит?
— Я ничего не понимаю, — директриса растерянно опустила руки и оглядела ребят.
Марк поднялся и подошёл к Грише сбоку.
— Он хочет отправить письмо родителям и дедушке, — сказал он.
Гриша дёрнулся и посмотрел на него снизу вверх.
Лицо Марка дрогнуло, а в глазах появилась влага.
— Им можно отправить пи-и-исьмо?! — протянул Дима.
Саша сжал кулак и легонько ткнул его в плечо.
— Можно, — улыбнулся он. — Они же там. На небе.
Гриша привстал и достал из кармана крафтовую бумагу. Поднял взгляд на директрису и протянул ей листы.
— Вот я даже… бумагу взял…
— Где взял?
— У бабы Любы, — сказал поднявшийся с места Лёша. — Она сама ему предложила.
Вера Александровна выпрямила плечи и округлила глаза, уставившись на Лёшу.
— Я тоже напишу, — кивнул Саша, закрыв глаза.
— Только идея эта вообще фигня, — скрестив руки, сказал Лёша.
Гриша повернулся к нему и нахмурился.
— Да не злись, — отмахнулся Лёша. — Просто тупо! Он же не долетит до неба.
— Ага, — кивнул Паша. — Да ещё и ветер…
Вера Александровна крутилась, растерянно переводя взгляд с одного мальчика на другого.
— Так, — наконец сказала она, — их можно сжечь, чтобы дым поднял письма.
Все замолчали и уставились на неё.
Лёша громко усмехнулся и скрестил руки.
— А чего ты тут лыбишься? — директриса приподняла брови. — Так делали многие народы.
Лёша наклонил голову набок.
— Я тоже хочу маме написать… — задумчиво сказал Паша.
Повисла пауза. Мальчики молчали, потупив взгляды. Кто-то крутил манжет рукава, кто-то тёр коленку. Только Лёва сидел с красной пожарной машинкой и увлечённо открывал и закрывал дверцы.
— Можно… — Дима осторожно похлопал Гришу по плечу. — Можно я тоже отправлю?
— Я тоже напишу, — сказал Коля.
Ребята начали повторять друг за другом. В итоге все, кроме Лёвы, решили написать письма.
— Можно мы сделаем костёр? — Паша посмотрел на директрису. — Помните, где мы сидели на Колином дне рождения?
— Отличная идея, — кивнула она. — Тогда пишите. А вечером сходим.
Дима осторожно тронул Гришу за локоть.
— Можешь дать красивый листочек? — он кивнул на стопку бумаги в его руках.
Гриша молча положил всю стопку на стол, вытащил сверху пару листов и сказал:
— Берите тоже, кому нужно.
Ребята потянулись к бумаге. Кто-то взял один лист, кто-то сразу два.
Вера Александровна, прикусив губу, смотрела на постепенно уменьшающуюся стопку. А потом тоже молча вытянула один лист.
Гриша с Сашей ушли в свою комнату.
Ничего не говоря друг другу, сели за стол и начали писать — старательно выводя каждое слово.
Гриша писал:
«Мам…
Прости за деньги. Я правда не хотел тебя обидеть. Я тут пацанам сказал типа Костика угостить хотел… Это враки, мам. Я соврал.
Я взял их потому что… ну… чтоб ты заметила. Чтоб ты со мной была, ругалась, орала, но со мной. Мне так тепло становилось когда думал об этом. Дурак.
Меня забрали. Я теперь в другом доме. В детском. Мы зовём его дэдик.
Тут не пахнет вообще. Ну домом не пахнет. Я ночью просыпаюсь и темно и кажется что я в своей комнате. Слышу дышит кто-то и на секунду верю что это ты. На кровати напротив. А потом вспоминаю.
Теперь все знают что я обычный. Как все тут. Не надо врать что у меня всё есть. Я не знаю… легче даже чуть-чуть.
Я тот день всё вспоминаю, последний. Я новые кроссы одел, ну и вещи для лагеря. Думал щас ты мне всыпешь. А ты улыбнулась мам. Ты улыбнулась и я теперь каждую ночь это вижу. Каждую.
Тут взрослые… странные. Некоторые… мам прости я тётю Веру мамой назвал. Случайно! Я не хотел, просто я сравнил. Ты лучше. Ты родная.
У меня тут братики появились. Хорошие. Некоторые прям слишком хорошие, я боюсь при них говорить. Вдруг я им не понравлюсь. Вдруг они поймут что я никакой.
Мамочка… Мама… Мамулечка… Я скучаю так что прям вот тут давит и не могу. Я хочу твой голос. Хоть крик. Хоть ругай меня.
Недавно сирень пахла. Мы с Лёшей шли и запах такой густой тяжёлый. Я замотал головой сильно-сильно и тебя увидел. Прям там. А потом мимо женщина прошла. Белая юбка голубая блузка и запах апельсина… Я дёрнулся обернуться и в мужика врезался. Он меня толкнул и я упал на асфальт. Сидел и смотрел на него снизу а сам не тут был. Вообще не тут. Как будто с ума сошёл на секунду мам. Просто одежда как у тебя.
Деда… он таблетки перепутал и всё. И мне письмо его пришло а я обрадовался сначала. Мам мне так стыдно. Я радовался письму а он встать не мог. Он написал что ждать меня будет… а я конверт увидел и рад. Как так.
Я слышал братик мой молится за папу своего. Я тоже научусь. Я буду за тебя молиться. Каждый день. Клянусь. Я вырасту Хорошим Человеком как ты просила. Я сильный мам. Я справлюсь.
Ты наверно поехала к дяде Вите… ну к папе Вите. Ты всегда ездила. И теперь вы вместе там. В этом зените… Надеюсь там не так плохо.
Слёзы капают на бумагу всё расплывается. Я не знаю как сказать тебе что у меня внутри. Просто скучаю очень. Очень очень.
Твой сын…
Гриша.»